Да, трудный театр военных действий выпал на долю армии. Куда ни ступи на запад от Витебска, от самой Лучесы до озер Сарро и Липно, на десятки и сотни квадратных километров раскинулись леса и болота. Среди непроходимых топей, среди чащоб, между озер, по узким гривкам сухой земли пролегают тонкие ниточки грунтовых дорог. К ним привязана вся техника. Мотор бессилен среди топей и болот, не пройдут там и колеса пушек, как бы ни бились кони в постромках. Значит, волей-неволей держись дорог, как бы далеко они ни уводили в обход урочищ и оврагов. Сама местность помогает здесь немцам. Узкие горловины — дефиле между озерами Добрино и Городно, Сарро и Липно, между глубокими болотами и густыми лесами, кажется, для того и созданы, чтобы здесь обороняться, а не наступать. Тут все на руку врагам...
Исподтишка наблюдая за Черняковым, угадывая смысл его раздумий, Крутов должен был признаться себе, что военное дело неизмеримо сложней, чем он считал раньше. Оно способно захватывать, покорять человека. В нем, как и в искусстве, нельзя быть ремесленником, а только мастером. Любые сведения о противнике мертвы, если их не оживить работой собственного воображения. Или техника. Это совсем не заранее заданные физические свойства моторов, металла, механизмов. Это очень переменная величина, целиком зависящая от того, кто ею распоряжается... Сложными, неуловимыми подчас путями идут размышления в голове человека. Стоило только вспомнить об искусстве, как мысли Крутова переключились на свою жизнь, на личные переживания... Как же резко иногда обстановка заставляет менять понятия. Назови ему еще год назад военное дело искусством, он и не подумал бы связывать его с живописью, которую он избрал для себя пожизненной профессией. А сейчас?.. Или с годами он по-иному взглянул на жизнь? Как ни странно, в обоих случаях он видел сейчас один источник, питающий и размышления командующего перед боем и поиски художника, — творчество!
На минуту Крутов представил себя прежним студентом-художником, попавшим сюда, на эту дорогу, с этюдником, с красками. Не скажешь, что здесь не на что взглянуть! Уж он бы постарался схватить и закрепить на холсте вон те бегущие по лугам тени от облаков и серебристые купы ракитника над Лучесой. Или вон тот окоп! Прежде всего в глаза бросается игра солнечного света на светлом песчаном бруствере, сочность теплых тонов...
Как ни заставлял себя Крутов выискивать самые выгодные экспозиции, художника в нем все время забивал военный, видевший не только оттенки красок, а умеющий тактически оценить расположение окопа для обороны, выгоду ракитника для просочившихся автоматчиков. От такого «двойного» зрения становилось даже досадно.
Раньше, в мечтах поднявшись до светлого Дня Победы, он демобилизовывался, начинал новую, необыкновенную жизнь. При одной мысли об этом душевный трепет охватывал его и в пальцах пробегала дрожь нетерпения: «Да когда же я возьмусь за карандаш, за кисть?» Теперь все казалось сложнее. Хотелось, страстно хотелось, чтобы эта война была последней, чтобы не повторялись эти гибельные для человечества катастрофы. Строят же от наводнения дамбы, от засухи — каналы, находят от эпидемий прививки. Неужели нельзя оградить народы от войн?
Но воспитание, полученное в комсомоле, партии, весь строй жизни, опыт, которого он не мог не учитывать, не позволяли обманывать себя, тешить призрачными надеждами. Как бы ни были горячи наши желания, они бессильны заглушить в нас чувство реальности. «Мы живем в сложной обстановке, — говорил себе Крутов. — Пока существует капитализм, угроза войны будет висеть над миром, и профессия военного не умрет. Наоборот, к ней будут предъявляться все более высокие требования. Будет наша страна сильной, будем мы готовы постоять за себя, — враги побоятся нападать на нас, побоятся свернуть себе шею...» Вот он — Крутов — вырос до капитана, старается стать мастером в своем деле, но его капитанское звание не только формальность, но и долг перед Родиной. Без этого невозможна другая, будущая его жизнь, в которой не обязательно он будет военным. Как прав полковник, сказавший однажды: «Раз мы в армии — все мы должны быть профессионалами, мастерами — военными. Мастерство за плечами не носят, и оно хлеба не просит... А там, как придется, — мирная жизнь так мирная, но будь готов надеть шинель — и военный высшего класса! Вот как должно быть, Крутов...»
Пылила пехота. Молча шагали Крутов и Черняков, каждый погруженный в свои думы. Еще утром здесь не было ни тропы, ни дороги, а расстилалось зеленое поле с сочной травой и редкими глазками цветов. А сейчас земля под ногами взбита гусеницами танков и самоходных орудий, укатана сотнями машин и пушек, утоптана, как дорога, тысячами пар ног. Вправо высились серые стволы орудий гитлеровской полевой артиллерии, искалеченные огненным шквалом. За Лучесой гремела и ухала артиллерия, слышалось громыхание бомбежки, до самых белых пухлых облаков взмахнулись в небо столбы дыма.
