Видно, что он не собирался повторять судьбу Миллера, без достаточных научных оснований раздражая русское национальное самолюбие. Громить этимологические фантазии шведских учёных можно было не насилуя научную совесть. Там же, где источники позволяли сделать однозначный вывод – хотя бы чисто отрицательный – Шлёцер был твёрд. Русские (имеется в виду летописная русь), по его мнению, не «были ни славянами, ни готами». Греки «называли их скифами, таврами, тавро-скифами», поэтому «русские» корни лежат где-то в Северном Причерноморье и прилегающих областях.
Следует признать, заключал Шлёцер, что русской истории ещё не существует, ибо главный её источник – летопись Нестора – никем не был ни исследован, ни опубликован.[29] Посылая в 1768 году в российскую Академию наук два первых листа «Probe russischer Annalen», он, в горделивом сознании значимости своего труда, писал: «Теперь знает свет, что изучение русской литературы станет достоянием не только России, но и всего учёного мира… До меня никому не было известно, что такое русские летописи. Сама Академия не знала, сколько имеется в её библиотеке сводов; о их составе и классификации, от чего, конечно, всецело зависит достоверность последних (это – первый исторический закон)… даже термин "критика русских источников" в России впервые услышали только в 1767 г.».
Впрочем, признавался Шлёцер, и сам он «не способен написать связную русскую историю для серьёзных читателей, тем менее для учёных историков-критиков». Эти слова предваряют немецкое издание 1768 года его миниатюрного учебника русской истории до основания Москвы (Geschichte von Russland. Erster Theil bis auf die Erbauung von Moskau im I. 1147), написанного некогда для учеников пансионата Разумовского. Французский аналог этого сочинения «Tableau de l’histoire dе Russie» (1769), по словам автора, был рассчитан на «лиц прекрасного пола». Здесь впервые русская история была разделена не на княжения и царствования, а на пять периодов: Русь рождающаяся, разделённая, угнетённая, победоносная, процветающая. Впоследствии эта периодизация надолго закрепится в университетском преподавании.[30]
Между тем весной 1769 года отпуск Шлёцера подходит к концу. В следующем году оканчивался и его контракт с российской Академией. Шлёцер вновь чувствует себя на распутье. «В 1770 году, – думал он, – по истечении срока моему контракту с Академией, мне уже будет тридцать пять лет; с 860 рублями в Петербурге нельзя пользоваться никакими удовольствиями жизни: приобрету ли я что-нибудь литературными трудами – неизвестно. Профессор не имеет значения в обществе, если он, по крайней мере, не коллежский советник; движение к чинам и большому жалованью медленно, более же скорое к ним движение оскорбит товарищей; во всякой другой коллегии служить было выгоднее, чем при Академии; кто хотел идти дальше и скорее, оставлял её. Я утомился, lassus maris et viarum;[31] пятнадцать лет, проведённые мной между проектами и опасностями, казались мне тридцатью; я жаждал покоя, хотел лениться, жить в тиши и работать, быть независимым».
Шлёцер идёт ва-банк. Вступив в переговоры с Академией, он просит об изменении условий его контракта на следующее пятилетие: чина надворного советника, увеличения жалованья до 1000 рублей в год и, в случае женитьбы, прибавки к этой сумме ещё 200 рублей; выражает готовность вступить навсегда в русскую службу, если ему дадут звание историографа с чином коллежского советника и 1500 рублей жалованья. При этом Шлёцер требовал продлить его отпуск на неопределённое время, под тем предлогом, что для составления комментария к летописям ему необходима Гёттингенская библиотека. Взамен он выражал готовность обучать исторической критике командированных в Гёттинген русских студентов.
В Петербурге требования Шлёцера вызвали возмущение. Профессора Академии, получавшие 860 рублей жалованья без права на туристические поездки по Европе, обиженно надулись; Шлёцера обвиняли в намерении «проедать своё жалованье в Германии». Академическое начальство настойчиво потребовало его возвращения в Петербург, «как будто бы сущность русской службы состояла лишь во вдыхании русского воздуха», – иронизировал Шлёцер в письме к секретарю академической конференции Штелину. – «А ведь… я именно поэтому и подготавливаю страшно много к изданию, что в Гёттингене я в своей области, как рыба в воде». На прочие требования Шлёцера Академия отвечала, что он может продолжить службу на тех же самых условиях, как и другие профессора.
Шлёцер торговался с Академией, имея крепкий тыл. Ректор Гёттингенского университета Отто фон Мюнхгаузен готов был предоставить ему место ординарного профессора.[32] Встретив отпор со стороны Академии по всем пунктам своих требований, Шлёцер решается поставить крест и на своём русском