Но у новичка, как выяснилось, были иные намерения. В один далеко не прекрасный день он перебил монахов, стерегущих реликварий, взорвал динамитом решетку из загадочного «небесного металла» и похитил ларец со «слезами асуров». И, прежде чем уцелевшие стражи успели поднять тревогу, негодяй доволок добычу до края пропасти, откуда уже лезли люди-гекконы.
Что произошло дальше, путешественники видели своими глазами. Многое подтверждало рассказ монаха: и четырёхпалые следы и трупы людей-гекконов и даже сведения, полученные от Саразена. И всё равно: канадец не мог отделаться от ощущения, что они участвуют в каком-то запутанном спектакле — и далеко не на первых ролях…
— А чтобы убедить вас, что я говорю правду — вот!
Монах извлёк из складках санг
И снова, как в далёком мае 1871-го года, Николай испытал чувство дежа вю. Когда-то он чуть ли не наизусть цитировал многие романы Жюля Верна, и сейчас нужные строки сами собой всплыли в памяти:
«В обеих руках его сверкнули кастеты американского образца, которые одновременно служат и револьверами: достаточно сжать пальцы, чтобы привести в действие эти крошечные карманные митральезы.»[38]
В своё время тринадцатилетний Коля Ильинский до хрипоты спорил с приятелем, таким же, как он, поклонником приключенческих романов, что за оружие пустил в ход Робур на заседании Уэлдонского учёного общества. Приятель настаивал на «Апаше» — хитроумном изделии льежских мастеров, сочетающем в себе кастет, револьвер и кинжал. Николка же ссылался на каталог оружейного магазина, на развороте которого красовалось изобретение американца Джеймса Рида, жилетный револьвер-пепербокс «Мой друг». Тогда дискуссия закончилась разбитым носом и расцарапанной щекой, но к единому мнению прийти так и не удалось. И вот сюрприз: именно этот револьвер извлёк из свёртка монах-переводчик!
— Ну что, убедились? Подумайте, откуда в наших краях может взяться такое оружие?
Николай повертел револьвер в руках. На раме, там, где обычно помещается клеймо изготовителя и серийный номер, видны следы напильника. А вот на барабане надпись есть — но сделанная по-тибетски, значками, составленными из точек и закорючек, что резко контрастирует с незамысловатым растительным орнаментом на рамке.
После него оружием завладел Юбер. Канадец покопался в карманах и достал горсть револьверных патронов. Вывинтил ось барабана (его каморы, как и у всякого пепербокса, играли роль стволов), извлёк его и один за другим втиснул туда патроны.
— Ремингтоновские, кольцевого воспламенения, тридцать восьмой калибр. Вряд ли у нашего друга есть подходящие…
Николай вопросительно посмотрел на монаха. Тот кивнул, и довольный Юбер засунул револьвер в карман. Физиономия его при этом буквально лучилась довольством.
— Только один вопрос мсье: как злодей сумел пронести оружие в монастырь? У вас что, не обыскивают новоприбывших?
Монах опустил голову, и Николай увидел, как на тёмной коже лица, выдубленного гималайскими ветрами, проступает румянец стыда.
Вряд ли стоило винить монахов за это упущение: даже в просвещенной Европе далеко не всякий опознал бы в «Моём друге» опасное оружие — чего уж говорить о горном монастыре, изолированном от всего мира! К тому же, хитрый чужак выгравировал на барабане мантру «Ом мани падме хум» — те самые точки и закорючки, отчего в глазах обитателей Лаханг-Лхунбо револьвер превратился в молитвенный барабан Мани, предмет, к которому в тибетском монастыре относятся с повышенным пиететом.
Кроме «молитвенного барабана» новому послушнику оставили его посох — тяжёлый, толщиной в запястье взрослого мужчины, искусно вырезанный из красного дерева. Знали бы гостеприимные хозяева, чем обернется их покладистость!
Теперь злоумышленнику оставалось только выжидать. Свой арсенал он держал при себе: револьвер прицепил на верёвочку и повесил на шею и время от времени крутил барабан, делая вид на шнуре, что возносит молитвы; динамитные шашки, огнепроводный шнур и оловянный пенал со спичками хранились в выдолбленном изнутри посохе.
Николай вспомнил рассказ Раджита Сингха о пандитах-разведчиках, прятавших в посохах инструменты шпионского ремесла, и осведомился — не было ли у злодея каких-нибудь других необычных предметов? И угадал: монах вспомнил о круглом зеркальце на затейливой подставке. В солнечные дни чужак всегда выбирал минут ближе к полудню, устраивался на краю обрыва и предавался медитации. Зеркальце он ставил перед собой и, входя в молитвенный транс, слегка покачивал его кончиками пальцев. Ему не мешали — в Лаханг-Лхунбо привыкли почитать ритуалы любых религий.
