Механизмы радости полностью

– Но ведь если гриб попадет внутрь человека, ему ничего не стоит через кровь завладеть каждой человеческой клеткой и превратить человека – в кого? В марсианина? Если принять версию с поеданием, то грибам не нужны руки-ноги. Они проникают в людей и одалживают их конечности. Они живут в людях, и люди становятся грибами. Роджер отведал грибов, выращенных сыном. И Роджер стал «чем-то другим». Он сам себя похитил, когда направился в Новый Орлеан. В короткую минуту просветления он дал нам телеграмму и предостерег против этих грибов. Тот Роджер, который позже звонил из полицейского участка, был уже другой Роджер, пленник того, что он имел несчастье съесть. Синтия, ведь все части головоломки совпадают. Неужели ты и теперь не согласна?

– Нет, – отвечала Синтия из воображаемого разговора, – нет и нет, ничто не совпадает, нет и нет…

Из подвала вдруг донесся какой-то звук – не то слабый шепот, не то едва слышный шорох. С трудом оторвав взгляд от грибов в миске, Фортнем подошел к двери в подвал и приложил к ней ухо.

– Том? – окликнул он.

Нет ответа.

– Том, ты внизу?

Нет ответа.

– Том!!!

Спустя вечность голос Тома отозвался из глубины:

– Что, папа?

– Уже далеко за полночь, – сказал Фортнем, следя за своим голосом, пытаясь подавить волнение. – Что ты делаешь там, внизу?

Молчание.

– Я спросил…

– Ухаживаю за грибами, – не сразу ответил сын. Его тихий голос звучал как чужой.

– Ладно, давай оттуда. Вылезай! Ты меня слышишь?

Молчание.

– Том! Послушай, это ты положил грибы в холодильник сегодня вечером? Если да, то зачем?

Секунд десять прошло, прежде чем мальчик снизу отозвался:

– Конечно. Хотел, чтобы вы с мамой попробовали.

Фортнем чувствовал, как бешено колотится его сердце. Пришлось три раза глубоко вдохнуть – без этого невозможно было продолжить разговор.

– Том! А ты… ты, часом, сам не попробовал эти грибы? Ты их не пробовал, а?

– Странный вопрос. Разумеется. Вечером, после ужина. Сделал сэндвич с грибами. А почему ты спрашиваешь?

Фортнему пришлось схватиться за ручку двери, чтобы не упасть. Теперь настал его черед молчать. Колени подгибались, голова шла кругом. Он пытался справиться с дурнотой, уговаривал себя, что все это бред, бред, бред. Однако губы не подчинялись ему.

– Папа! – тихонько позвал Том из глубины подвала. – Спускайся сюда. – Очередная пауза. – Хочу, чтоб ты поглядел на мой урожай.

Фортнем ощутил, как ручка двери выскользнула из его вспотевшей ладони и звякнула, возвращаясь в горизонтальное положение. Он судорожно вздохнул.

– Папа, иди сюда! – негромко повторил Том.

Фортнем распахнул дверь.

Перед ним был черный зев подвала.

Фортнем шелестнул пальцами по стене в поисках выключателя.

Том, казалось, угадал его намерение, потому что торопливо сказал:

– Не надо света. Свет вреден для грибов.

Фортнем убрал руку с выключателя.

Он нервно сглотнул. Потом оглянулся на лестницу, которая вела в спальню, к жене. «Надо бы мне сперва подняться наверх, – подумал он, – и попрощаться с женой… Но что за нелепые мысли! Какой вздор лезет в голову! Нет ни малейшей причины… Или все-таки есть?

Конечно же нет».

– Том! – сказал Фортнем нарочито бодрым голосом. – Готов я к этому или нет, но я спускаюсь.

И, захлопнув за собой дверь, он шагнул в непроглядную темноту.

В полдень 22 августа 1961 года Вилли Берсинджер сидел за рулем своего драндулета, взирая на городок Рок-Джанкшн, штат Аризона. Его нога, обутая в шахтерский ботинок, покоилась на педали акселератора. Вилли тихо беседовал со своим компаньоном.

– Да-а, Сэмюэл, до чего же здорово вернуться в город. Вот так проведешь пару месяцев на прииске «Боже упаси», и тебе стекляшки в музыкальном автомате покажутся витражами. Город нам необходим. Без него мы проснемся в одно прекрасное утро и узреем, что превратились в вяленую говядину и окаменелости. Ну и город, конечно, нуждается в нас.

– Это как же? – удивился Сэмюэл Фиттс.

– Мы приносим с собой то, чего у города нет: горы, ручьи, ночи в пустыне, звезды… и все такое…

А ведь правда, думал Вилли по дороге. Когда человек попадает в глухой уголок, он черпает из источников тишины. Он пропитывается безмолвием полыни, прислушивается к урчанию пумы, гудящей, как улей в полуденной тиши, а из глубоких ущелий льется молчание речных отмелей. Все это человек вбирает в себя, а в городе – размыкает губы и выдыхает.

– Заваливаешься в парикмахерскую и плюх в свое кресло. Хорошо! – размечтался Вилли. – По стенкам развешены календари с оголенными девицами, а под ними толпится городской народец, и все глазеют на меня в надежде, что мне захочется пофилософствовать о скалах, о миражах и о Времени, которое таится среди скал и дожидается, когда же Человек оттуда уйдет. Я дышу, и с каждым выдохом частички дикой природы тончайшей пыльцой оседают на людях. Прекрасно. Я говорю, и речь моя льется спокойно, легко и размеренно…

Он представил, как у посетителей загораются глаза. Когда-нибудь они с воплями кинутся в горы, улепетывая от своих семейств и заводной цивилизации.