Механизмы радости полностью

– Пришельцы! – Антонелли усадил их в кресла поглубже, словно собирался срочно дать им наркоз. – Вы и сами не подозреваете, какие вы чужаки!

– А что, нас не было каких-то два месяца… – Лицо Вилли было залеплено в тот же миг дымящимся полотенцем – его сдавленные приглушенные стоны стихли. В душной темноте был слышен низкий строгий голос Антонелли.

– Теперь ты будешь как все. Опасен не твой видок, нет. Гораздо опаснее твоя старательская болтовня: в такое время городских ребят можно легко вывести из себя.

– В такое время, в такое время! – Вилли отдернул мокрое полотенце и осоловелым глазом уставился на Антонелли. – Что еще стряслось с вашим городишком!

– Не только с нашим, – Антонелли посмотрел вдаль, на диковинный мираж за горизонтом. – Феникс, Тусон, Денвер. Все города Америки! Мы с женой на той неделе едем туристами в Чикаго. Представляешь, Чикаго весь выкрашен-выскоблен, как новенький. Они его теперь называют Жемчужиной Востока! Питтсбург, Цинциннати, Буффало – то же самое! А все от того… Гм-гм… ну, ладно, встань, подойди к телевизору, вон у стены, и включи.

Вилли отдал Антонелли дымящееся полотенце, подошел к телевизору, включил и стал прислушиваться к гудению, покрутил ручки. На экран пала снежная пелена.

– Теперь радио, – сказал Антонелли.

Вилли почувствовал, что все наблюдают за его попытками настроиться то на одну станцию, то на другую.

– Что за черт, – процедил он наконец, – ни телевизор не работает, ни радио.

– Вовсе нет, – спокойно сказал Антонелли.

Вилли вернулся в кресло, лег и закрыл глаза. Антонелли нагнулся над ним, тяжело дыша.

– Слушай же, – сказал он. – Представь, четыре недели назад, в субботу, около полудня мамы и ребятишки смотрят по телевизору всяких магов да клоунов, женщины в салонах красоты – показ мод, в парикмахерской и в магазинах скобяных товаров мужская половина глазеет на бейсбол или ловлю форели. Весь цивилизованный мир уставился в телевизоры. Нигде ни звука, ни шороха, только на черно-белых экранчиках.

– И тут, в самый разгар телепросмотра…

Антонелли остановился, чтобы приподнять краешек полотенца.

– Пятна на солнце, – выговорил он.

Вилли сжался в комок.

– Самые большие за всю историю человечества, – сказал Антонелли. – Весь мир захлебнулся в электрической буре. С экранов все стерло подчистую. И ничегошеньки не осталось. А потом опять ничегошеньки.

Он говорил отрешенным голосом, словно описывал арктический ландшафт. Он намыливал щеки Вилли, не глядя. Тот озирался по сторонам, смотрел, как падает и падает снег на гудящем экране, словно на вечную, нескончаемую зиму. Ему казалось, он слышит, как у людей, стоящих в зале, трепещут сердца.

Антонелли продолжал свою надгробную речь:

– Только к вечеру до нас дошло, в чем дело. Через два часа после солнечной бури все телемастера в Соединенных Штатах были подняты на ноги. Каждый думал, что телевизор барахлит только у него. А когда и радио заглохло, на улицы высыпали мальчишки – разносчики газет, как в старые времена, и только тогда мы ужаснулись, узнав, что солнечные пятна эти надолго, может, еще и нас переживут.

Посетители заволновались.

Рука Антонелли с бритвой задрожала. Ему пришлось переждать.

– Вся эта зияющая пустота, эти падающие хлопья. О-ох! Мурашки от них по коже! Это все равно что твой хороший приятель развлекает тебя в гостиной. И вдруг… умолкает. И лежит перед тобой ледяной и бледный. Он мертв, и ты чувствуешь, что холодеешь вместе с ним.

– В тот вечер все бросились в кино. Фильмы были так себе, но это напоминало бал общества взаимопомощи до полуночи. Кафе шипели от газировки; в тот вечер, когда нагрянула Беда, мы выдули двести стаканов ванильной и триста шоколадной. Но нельзя же каждый вечер ходить в кино и глотать газировку. Тогда что же? Собрать родню, поиграть в нарды или перекинуться в картишки?

– Можно еще пулю в лоб, – заметил Вилли.

– Конечно, но людям нужно было выбраться из своих сумрачных домов с привидениями. Во всех гостиных воцарилась кладбищенская тишина. Ох уж мне эта тишина…

– Кстати, о тишине… – Вилли немного привстал в кресле.

– На третий вечер, – моментально перебил его Антонелли, – мы все еще пребывали в шоке. От окончательного сумасшествия нас спасла одна женщина. Она как-то вышла из дому и скоро вернулась. В одной руке у нее была кисть, а в другой…

– Ведро краски, – закончил Вилли.

Все вокруг заулыбались, оценив его догадливость.

– Если когда-нибудь психологи возьмутся учреждать золотые медали, то в первую очередь они должны наградить ее и других женщин из таких же маленьких городов, которые спасли мир от погибели. Они по наитию набрели в потемках на чудесное исцеление…

Вилли представил, как это было: папаши и сыночки со зверскими лицами, грохнувшиеся ниц перед дохлыми телевизорами в надежде, что чертов ящик проорет: «Первый мяч!» Или: «Вторая подача!» А потом они очнулись после поминок и узрели своих добрых жен и ласковых матерей, стоящих в полумраке с возвышенными мыслями на челе и полных высоких дум. С малярными кистями в одной руке и с ведерками в другой. И тут их глаза и лица загорелись благородным огнем.