Механизмы радости полностью

– Боже, это разнеслось как лесной пожар! – воскликнул Антонелли. – От дома к дому, из города в город. Бум 1932 года с головоломками-пазлами и бум 1928 года, когда все носились с шариками на резинках, – ерунда по сравнению с этим. Ведь тут Все Засучили Рукава и Принялись Вкалывать, вот это был Бум так Бум! Город разнесли на мелкие кусочки и склеили заново. Краску шлепали на все, что стояло неподвижно хотя бы десять секунд; люди забирались на башни со шпилями, сидели верхом на заборах и сотнями летели с крыш и лестниц. Женщины красили шкафы и чуланы, дети – свои игрушки, тележки и воздушных змеев. Если бы они ничем не занялись, можно было бы построить стену вокруг города и переименовать его в Говорливый Ручеек. Во всех городах, где люди забыли, как открывать рот, как разговаривать друг с другом, – то же самое. Мужчины так бы и ходили притихшие и пришибленные, если бы женщины не всучили им кисти и не показали ближайшую некрашеную стену!

– Похоже, с этим вы уже покончили, – сказал Вилли.

– За первую неделю краска в магазинах кончалась три раза. – Антонелли с гордостью посмотрел на город. – На покраску больше времени и не ушло бы, если, конечно, мы не вздумали бы красить живые изгороди и распылять краску над каждой травинкой. Теперь, когда все чердаки и подвалы вычищены, наш пыл обращен на… короче, наши женщины снова маринуют помидоры, закатывают компоты из фруктов, варят варенье из малины и земляники. Подвалы битком забиты. И церковь не обошли вниманием. Играем в кегли, по вечерам в бейсбол верхом на ослах, собираем благотворительные вечеринки, хлещем пиво… Музыкальный магазин распродал пятьсот гитар укулеле, двести двенадцать стальных гитар, четыреста шестьдесят фарфоровых флейт и деревянных дудочек-казу – и все за четыре недели. Я учусь на тромбоне, Мак, вон, на флейте. По четвергам и субботам оркестр дает вечерние концерты. Ручные мороженицы? Берт Тайсон продал их на прошлой неделе двести штук. Двадцать восемь дней, Вилли, Двадцать Восемь Дней, Которые Потрясли Мир!

Вилли Берсинджер и Сэмюэл Фиттс сидели, пытаясь осознать все это, оправиться после тяжелого удара.

– Двадцать восемь дней в парикмахерской не было отбоя от посетителей, бреются по два раза в день, так что можно сидеть и смотреть друг на друга, глядишь, и вымолвят словечко, – говорил Антонелли и брил Вилли. – А то прежде, помнишь, до эпохи телевизоров, парикмахеры слыли самыми болтливыми людьми на свете. Теперь же за этот месяц нам потребовалась целая неделя, чтобы обрести былую форму. Мы встряхнулись, оживились, теперь мы выпаливаем четырнадцать слов на каждые их десять. О качестве говорить не приходится, зато количество ужасающее. Слышал, какой гомон стоял, когда вы вошли? Но когда мы свыкнемся с Великим Забвением, разговоры пойдут на убыль.

– Так вы это называете?

– Для многих так оно и есть.

Вилли Берсинджер усмехнулся и покачал головой.

– Теперь я понял, почему ты не дал мне выступить с лекцией, когда я пришел.

Ну, конечно, подумал Вилли, как же я сразу не догадался. Каких-то четыре недели назад дикая природа обрушилась на город и перепугала всех до смерти. Из-за солнечных пятен в Западном полушарии так наслушались тишины, что этого им хватит на десять лет вперед. А тут еще я заявился со своей порцией тишины и непринужденной болтовней о пустынях, безлунных ночах, звездном небе и легком шелесте песка, струящегося по руслам пересохших рек. Страшно подумать, что бы со мной сделали, если бы Антонелли не заткнул мне рот. Да меня бы вываляли в смоле и в перьях и вышвырнули из города.

– Антонелли, – сказал он вслух. – Спасибо тебе.

– Не за что, – ответил Антонелли, беря ножницы и расческу. – Так, на висках покороче, а на затылке подлиннее?

– На висках подлиннее, а на затылке покороче, – сказал Вилли Берсинджер и опять закрыл глаза.

Спустя час Вилли и Сэмюэл забрались в свой драндулет. Пока они сидели в парикмахерской, некий аноним отмыл и отполировал их машину.

– Светопреставление. – Сэмюэл протянул Вилли мешочек с золотым песком. – Светопреставление с большой буквы.

– Оставь у себя. – Вилли сидел за рулем, погруженный в мысли. – Давай лучше на эти деньги съездим в Феникс, в Тусон, в Канзас-Сити, почему бы и нет? Мы здесь сейчас лишние. Пока телевизоры не начнут снова петь, плясать и вышивать елочкой, нам тут делать нечего. А то еще, чего доброго, из наших клеток выскользнет какая-нибудь оранжевая ящерица или упорхнет ястребенок и… вслед за ними выберется вся пустыня – тогда нам несдобровать.

Вилли прищурившись посмотрел на шоссе перед собой.

– Он сказал: «Жемчужина Востока». Представляешь, старый, грязный город Чикаго, весь свеженький и чистенький, как младенец на утреннем солнышке. Ей-богу, давай махнем в Чикаго!

Он завел мотор, прогрел и посмотрел на город.

– Человек выживет, – пробормотал он, – все снесет, все сдюжит. Как жалко, что мы не застали перемену, эту великую перемену. Это было время испытаний. Сэмюэл, может, ты помнишь, что мы смотрели по телевизору вообще?

– Как-то вечером смотрели схватку женщины с медведем, два раунда из трех.