Механизмы радости полностью

У костра из веток и мха, чье пламя трепетало на холодном ночном ветру, в самом разгаре лета, собрались создания, подобных которым он еще не видал. То были мужчины с лицами белыми, как раскаленные угли, и глазами, будто синее небо. Их щеки и подбородки покрывали длинные блестящие волосы. Один из них стоял с молнией в руке, а на голове у него была большая шипастая луна, похожая на рыбью морду. Другие носили яркие округлые панцири на груди, слегка звеневшие при каждом движении. Хо-Ауи видел, как они стягивали яркие штуки с голов, затем снимали куски ослепительных панцирей с груди, рук и ног и бросали их на песок. Эти существа смеялись, и в бухте на воде виднелась черная тень – огромное каноэ с шестами, на которых висели рваные облака.

Старик и мальчик долго лежали так, затаив дыхание, а затем скрылись.

Теперь огонь был виден им с вершины холма – ничуть не больше звезды. Моргнешь – и он на миг исчезнет, закроешь глаза – и он скроется навсегда.

И все же он никуда не делся.

«Это и есть то великое, что грядет?» – спросил мальчик.

Старик был похож на поверженного орла, и на лице его отпечатались ужас прожитых лет и ненужная мудрость. Его глаза сияли, как переполненные чистой, холодной водой колодцы, где отражалось все вокруг – словно в реке, что выпила небо и землю и знала о том, молча принимая все как данность, не отвергая ни праха, ни времени, ни формы, ни звука, ни судьбы.

Всего один раз кивнул старик. Да, это и была та ужасная буря. Так кончится лето. Так улетят на юг птицы, и тень их не ляжет на скорбные земли.

Усталые руки больше не двигались. Время вопросов прошло.

Там, далеко, плясало пламя. Одно из созданий двинулось вперед. Отблеск огня пал на его блестящий панцирь стрелой, пронзившей ночь.

И мальчик исчез во тьме, вслед за орлом и ястребом, что жили в каменном теле его деда.

Там, внизу, вздыбилось море, и налетевший вал разбился на мириады шипящих осколков, ножами вонзившихся в берег.

– Доброе утро, капитан.

– Доброе утро, Хэнкс.

– Милости просим к столу, сэр. Кофе готов.

– Спасибо, Хэнкс.

Старик сел за камбузный столик и уронил руки на колени. Там, на коленях, они были как две переливчатые форели. Призрачные, будто сотканные из пара его слабого дыхания, две рыбины лениво подрагивали в ледяной прозрачной глубине. Десятилетним мальчишкой ему случалось видеть, как форель поднимается почти к самой поверхности горных ручьев. Едва приметные движения рыб зачаровывали тем больше, что их сверкающая чешуя, если смотреть долго-долго, начинала загадочно бледнеть. Они как бы истаивали на глазах.

– Капитан, – забеспокоился Хэнкс, – с вами все в порядке?

Капитан резко вскинул голову и глянул привычным огненным взглядом.

– Разумеется, в порядке! Странный вопрос!

Дымок поставленной перед ним чашки кофе дразнил воспоминаниями о других ароматах других времен, там плясали неясные лики – полузабытые лица давным-давно минувших женщин.

Ни с того ни с сего старик захлюпал носом, и Хэнкс подскочил с платком.

– Спасибо, Хэнкс.

Капитан как следует высморкался. Затем отхлебнул из чашки в дрожащей руке.

– Слышь, Хэнкс!

– Да, капитан, тут он я.

– А барометр-то падает.

Хэнкс оглянулся на настенный прибор:

– Нет, сэр. Показывает на умеренно ясно. Умеренно ясно, вот что он показывает.

– Собирается буря, и солоно придется, потому как распогодится не скоро, очень не скоро.

– Не нравятся мне такие разговоры, – буркнул Хэнкс, проходя мимо столика.

– Что чувствую, то и говорю. Рано или поздно покою придет конец. Уж так оно устроено, что бури не миновать. Я к ней готов, и с давних пор.

Да, с давних пор. Уж который год… А который именно? Много песка утекло в песочных часах – и не углядишь сколько. Да и снега перепадало немало: на белую простыню одной зимы ложилась новая простынка – и сколько их понаслоилось, без счета. До первых-то зим уже и не дощупаться в памяти.

Он встал и, покачиваясь, доплелся до двери камбуза, открыл ее и шагнул…

…На веранду дома, построенного в виде носовой части корабля. И пол веранды был из просмоленных досок, совсем как палуба на судне. Капитанскому взору предстала не бесконечная водная гладь, а подраскисший от летнего дождя палисадник. Старик подошел к перилам и обежал глазами окрестные холмы: куда ни гляди, все холмы да взгорки до самого горизонта.

«Зачем я здесь? – вдруг закипело в его сознании. – В этом нелепом доме, в этом корабле без паруса посреди прерий, где волком взвоешь от одиночества, где всех звуков – щебетнет осенью птица, пролетая на юг, да еще раз весной, возвращаясь на север».

Зачем он здесь? Действительно, зачем?

Уняв дрожь, старик поднял бинокль к глазам, чтобы получше разглядеть не то пустыню перед собой, не то пустыню лет позади.

Ах, Кейт, Катарин, Кейти – где ты, где?

Ночью, утопая в перине, он благополучно забывал. Зато днем память не давала покоя. Он жил один – вот уже двадцать лет как один, если не считать Хэнкса, чье лицо встречало его на заре и провожало на закате.

А Кейт?

Тысячу штормов и тысячу затиший назад был один штиль и одна буря, на веки веков засевшие в его памяти.