Механизмы радости полностью

Наконец он поставил последний и разогнулся. Теперь поле сомкнулось над могилой и казалось нетронутым.

– Хотя бы крест или еще какой знак! – возмутился священник.

– Нет, сэр. Тут никакого знака быть не должно. И не будет.

Священник снова запротестовал, но Хэнкс решительно взял его под руку и повел на вершину взгорка. Там он обернулся и жестом пригласил посмотреть вниз.

Постояли молча. Довольно долго. Затем священник понимающе кивнул и с умиротворенной улыбкой сказал:

– Вижу-вижу. И понимаю.

Под ними колыхался океан пшеницы – волны бежали одна за другой, все на восток да на восток – ни тебе пролысинки, ни тебе выемки, чтобы указать на место, где капитан погрузился в вечный покой.

– Выходит, это погребение по морскому обычаю, – сказал священник.

– По самому что ни на есть морскому, – отозвался Хэнкс. – Я обещал ему. И слово сдержал.

Тут они разом повернулись и зашагали холмистым берегом – и ни словом не перемолвились, пока не дошли до дома, скрипящего на ветру.

Утро.

Маленький мальчик Раймундо перебегает Мадеро-авеню. Он бежит сквозь ранние ароматы ладана из множества церквей и запахи угольев из десятка тысяч кухонь, где готовят завтрак. Он проносится сквозь витающие вокруг раздумья о смерти, ибо утром в Мехико-Сити здорово думать о смерти. Церкви отбрасывают тени, а женщины всегда в черном траурном облачении; дымки свечей и жаровен мимолетом щекочут ноздри душистым благоуханием смерти. И мальчику не кажется это странным, ведь все мысли сосредоточены на смерти в этот день.

В День Смерти – El Dia de Muerte.

В этот день в самых отдаленных уголках страны женщины сидят подле деревянных столиков, продавая сахарные черепа и карамельных покойников – их полагается разжевать и проглотить. Во всех церквах идет литургия, а вечером на кладбищах зажгут свечи, и начнутся обильные возлияния, и многочисленные высокие мужские голоса-сопрано станут горланить песни.

Раймундо бежит с таким ощущением, будто в него вселился целый мир: все, о чем рассказывал дядюшка Хорхе, все, что он сам испытал за свою жизнь. В этот день в таких далеких краях, как Гуанахуато, озеро Пацукаро, будут происходить обряды. Здесь, в Мехико-Сити, на большой арене для боя быков уже сейчас трудяги-trabajandos разравнивают граблями песок, продаются билеты, а быки возбужденно испражняются, бешено вращая глазищами, в потайных денниках в ожидании смерти.

В Гуанахуато большие железные кладбищенские ворота распахиваются настежь, чтобы туристы спустились по прохладной винтовой лестнице в недра земли и прогулялись по гулким катакомбам, поглазеть на жесткие, как куклы, мумии, прислоненные к стене. Сто десять мумий намертво прикручены проволокой к камням – личины с кошмарно разинутыми ртами и ссохшимися глазами, шуршащие от прикосновения.

На озере Пацукаро, на острове Ханицио большие неводы, словно бабочки, забрасываются для ловли серебристой рыбы. На острове, увенчанном огромной статуей отца Морело, уже начали пить текилу в ознаменование Дня Смерти – El Dia de Muerte.

В городишке Ленарес грузовик задавил собаку, и водитель не остановился, чтобы вернуться и взглянуть.

Окровавленный, страдающий Христос собственной персоной находится в каждой церкви.

А Раймундо в свете ноября перебегает Мадеро-авеню.

Ах, сладостные ужасы! В витринах – сахарные черепа с именами, начертанными на белоснежных лбах: ХОСЕ, КАРЛОТТА, РАМОНА, ЛУИЗА! Все имена – на шоколадных черепушках и глазированных косточках.

Он пробегает мимо каруселей-glorietas, и небо над ним синеет поливной керамикой, а трава пламенеет зеленью. В кулачке он стиснул пятьдесят сентаво – уйма денег для кучи сластей, ведь он обязательно должен купить жевательные ножки, глазницы и ребрышки. День поедания Смерти. Они зададут жару этой Смерти! Да, еще как! Он и мамочка-madrecita, и братья, и, конечно, сестрички!

Он вообразил череп с леденцовой надписью РАЙМУНДО. «Я съем свой собственный череп, – думал он, – и перехитрю Смерть, которая вечно капает в окно во время дождя, или скрипит в петлях старой двери, или маячит бледным облачком в нашей моче. Обману смерть, которую скатывает с тестом-тама́ле недужный тамальщик, смерть, завернутую в тончайшие кукурузные саваны-тортильи».

Раймундо представил себе, как его старый дядюшка Хорхе рассказывает все это. Престарелый дядя с землистым лицом сопровождал каждое словечко жестикуляцией:

– Смерть в твоих ноздрях, как часовые пружинки-волоски. Смерть растет в твоем желудке, как дитя. Смерть блестит на твоих веках, как лак.