Механизмы радости полностью

За шатким прилавком старушка с кислым дыханием и замшелыми ушами продавала дощечки с крошечными похоронными процессиями: картонный гробик, священник из креповой бумаги с маленькой Библией, и алтарные служки из той же бумаги с орешками вместо голов, и ассистенты с хоругвями, и сахарный мертвец с мельчайшими черными глазками в гробике, а на алтаре за гробом – портрет кинозвезды. Эти похоронные дощечки можно было отнести домой, где фото кинозвезды выбрасывалось, а вместо него на алтаре клеилось фото дорогого усопшего. Так что можно было повторить похороны близкого человека в миниатюре.

Раймундо достал двадцать сентаво:

– Одну, – попросил он и купил дощечку с похоронами.

Дядюшка Хорхе изрек:

– Раймундито, жить – значит хотеть. В жизни всегда чего-то хочется. Тебе захочется бобов-frijoles, воды, ты возжелаешь женщин, ты захочешь спать – особенно спать. Ты захочешь обзавестись ослом, новой крышей для дома, изысканными туфлями, что за стеклянными витринами обувного магазина – zapateria. И снова потянет ко сну. Тебе захочется дождя, фруктов из джунглей, хорошего мяса и снова – спать. Ты будешь стремиться завести коня, детей, драгоценности из сверкающих магазинов на авеню, и ах, да, помнишь? Тебе захочется спать. Помни, Раймундо, тебе захочется всякой всячины. Жизнь – это хотение. Тебе будет хотеться обладать вещью, пока она тебе не надоест. А потом настанет пора, когда ты захочешь только спать, спать… Для каждого настает время великого сладостного сна. И когда ничего не хочется, кроме сна, значит, пришел День мертвых и блаженно усопших. Запомнишь, Раймундо?

– Si, дядя Хорхе.

– Чего хочешь ты, Раймундо?

– Не знаю.

– Чего все хотят, Раймундо?

– Чего?

– Чего можно хотеть?

– Может, я знаю, но, нет, не знаю!

– Я знаю, чего ты хочешь, Раймундо.

– Чего же?

– Я знаю, чего все хотят на этом свете – больше и превыше всех прочих желаний люди хотят телесного отдохновения и покоя…

Раймундо зашел в магазин и купил сахарный череп со своим именем, выведенным глазурью.

– Держи это в руках, Раймундо, – прошептал дядюшка Хорхе. – Даже в твоем возрасте держи это бережно, откусывай и проглатывай, впитывая в свою кровь. Не выпускай из рук, Раймундо, смотри!

Сахарный череп.

– А-а!

– Я вижу на улице собаку. Я за рулем. Я притормаживаю? Снимаю ногу с педали? Нет! Прибавляю скорость! Бум! Вот так! Собаке повезло, не так ли? Прочь из этого мира, навсегда!

Раймундо заплатил и не без гордости запустил грязные пальцы внутрь сахарного черепа, снабдив его мозгами из пяти шевелящихся долек.

Он вышел из магазина и взглянул на просторный, залитый солнцем бульвар, по которому с ревом носились машины. Он прищурился и…

Первые ряды у барьера – barreras – переполнены, как, впрочем, и теневые – la sombra, и солнечные – el sol. Вместительные круглые ярусы арены забиты до отказа. Взорвалась оркестровая медь! Ворота распахнулись настежь! Матадоры, бандерильеро, пикадоры – вышли все, кто пешком, кто верхом на ровный свежий песок под жаркое солнце. Оркестр гремел и грохотал. Бурлящая толпа волновалась, бормотала, истошно орала.

Музыку закончил удар по тарелкам.

За стенкой барьера мужчины в облегающих сверкающих костюмах прилаживали шапочки на свои напомаженные черные прически и фетровые плащи, шпаги и разговаривали, а кто-то перегнулся через стенку и защелкал-застрекотал камерой.

Оркестр снова гроделиво заухал. Громыхнула дверь, и выскочил первый черный бык-гигант, тряся половыми органами, с трепещущими ленточками, обвязанными вокруг шеи. Бык!

Раймундо вприпрыжку побежал вперед по Мадеро-авеню. Бежал вприпрыжку между огромными стремительными черными автомобилями-быками. Огромный автомобиль взревел и посигналил ему. Раймундито бежал вприпрыжку, легко.

Бандерильеро бежал легко, непринужденно, словно синее перо, летящее над изрытым песком арены… бык поднимался на ноги, словно черный утес. Бандерильеро остановился, встал на изготовку и топнул ногой. Бандерильи подняты. А-а! Ну-с! Мягкой поступью голубые балетные туфли бегут по песку, и бык бежит, и бандерильеро плавно выгибается дугою в воздухе, и мечет вниз два дротика, и бык встает как вкопанный, натужно простонав, как только две пики глубоко вонзаются в его загривок! И вот бандерильеро – источник его боли – исчезает. Толпа неистовствует!

В Гуанахуато распахнулись кладбищенские ворота.

Раймундо стоит тихо и неподвижно, а машина надвигается на него. Вся земля пропахла стародавней смертью и прахом. И повсюду все сущее стремится к смерти или умирает.

Туристы проследовали на кладбище в Гуанахуато. Отворилась огромная деревянная дверь, и они спустились по винтовой лестнице в катакомбы, где вдоль стены ужасающей шеренгой выстроились сто десять сморщенных мумий – зубы торчат, глазницы таращатся в никуда. Обнаженные тела женщин, словно множество проволочных конструкций в комьях глины.

– Мы ставим их в катакомбы, потому что родственникам не по карману платить аренду за могилы, – шепчет низкорослый сторож.