Механизмы радости полностью

Бык держит удар и даже не шелохнется. Из распоротых хлюпающих ноздрей льет кровь.

Матадор топает ногой.

Бык послушно бежит на врага. Шпага пронзает его шею. Бык с грохотом падает в судорогах и затихает.

– Olé! – ревет толпа. Духовой оркестр возвещает о финале.

Раймундо чувствует удар машины. Молниеносная смена света и тьмы.

На кладбище острова Яницио две сотни свечей горят на двух сотнях каменистых могил, поют мужчины, туристы глазеют, с озера поднимается туман.

В Гуанахуато – солнце! Сквозь щель в катакомбах солнечные лучи высвечивают коричневые глаза женщины, разинутый рот и скрещенные руки. Туристы притрагиваются к ней и бьют в нее, как в барабан.

– Olé!

Матадор делает круг почета по арене с высоко поднятой черной шапочкой. Хлынул дождь. Сентаво, кошельки, туфли, шляпы. Матадор стоит под этим дождем, подняв шапочку вместо зонта!

Подбегает человек с отрезанным ухом убиенного быка. Матадор поднимает ухо, показывая толпе. Где бы он ни проходил, толпа бросала ему шляпы и деньги. Но тут большие пальцы резко поворачиваются вниз. И хотя крики были хвалебные, толпа не одобряет присвоение бычьего уха матадору. Большие пальцы показывают вниз. Без оглядки, пожав плечами, матадор забрасывает ухо подальше. Окровавленное ухо валяется на песке, а толпа ликует, потому что матадор выбросил его, ибо он не был достаточно хорош. Выходят ассистенты и приковывают поверженного быка цепями к упряжке бьющих копытами лошадей, издающих ноздрями испуганный свист от запаха горячей крови. Стоило отпустить поводья, как они рванулись прочь с арены, словно белые взрывы, волоча за собой тушу, вспахивая песок бычьими рогами и кровавыми амулетами.

Раймундо почувствовал, как из пальцев одной руки выскочил сахарный череп, а из другой, вздернутой руки вылетела дощечка с похоронной процессией.

Бум! Лошади заржали, исчезая в туннеле и бренча упряжью, а туша ударилась о барьер и отскочила.

К барьеру, за которым сидит синьор Виллальта, подбегает человек, протягивая вверх бандерильи с кровью и ошметками бычьей плоти на острых наконечниках.

– Gracias!

Виллальта бросает ему один песо и с гордостью забирает бандерильи с развевающимися оранжевыми и синими бумажными лентами, чтобы вручить их, словно музыкальный инструмент, жене и курящим сигары друзьям.

Христос зашевелился.

Толпа взглянула вверх на раскачивающийся крест кафедрального собора.

Христос в небесах стоял, балансируя на руках, вверх ногами!

Маленький мальчик бегал сквозь толпу.

– Видите моего брата? Платите! Мой брат! Платите!

Христос теперь висел, держась одной рукой за качающийся крест. Под ним блаженным тихим воскресным утром простирался весь город Гвадалахара. «Я заработаю сегодня много денег», – думал он.

Крест затрясло. Его пальцы соскользнули. Толпа закричала.

Христос упал.

Христос умирает ежечасно. Мы видим его фигуры, высеченные в десятке тысяч намоленных мест, его глаза, воздетые к высоким запыленным облакам в десятке тысяч церквушек, и там всегда много крови, ах, как же там много крови.

– Смотрите! – восклицает синьор Виллальта. – Смотрите! – Он сует влажные кровавые бандерильи под нос своим приятелям.

Под ливнем шляп матадор, преследуемый хватающими его, смеющимися детьми, бегом, не останавливаясь, вновь обходит круглую арену.

А вот лодки туристов пересекают озеро Пацукаро, бледнеющее на рассвете, оставляя позади остров Яницио; свечки задуты, кладбище опустело, разорванные цветы разбросаны и пожухли. Лодки пристают к берегу, и туристы выходят навстречу свету нового утра, и в прибрежной гостинице их ожидает большой серебристый куб с булькающим, свежезаваренным кофе; посвист пара, словно последние обрывки тумана с озера, поднимающегося к теплому потолку гостиничного ресторана; аппетитный перезвон тарелок, и треньканье вилок, и приглушенная речь, и легкое слипание век, пригубленный кофе в полудреме, наступившей до отхода ко сну. Двери захлопываются. Туристы спят на влажных от тумана подушках и простынях, похожих на забрызганную грязью, перекрученную одежду. Аромат кофе такой же насыщенный, как тарасканская кожа.

В Гуанахуато ворота закрываются, одеревеневшие кошмары остаются позади. Винтовую лестницу поднимают на свет жаркого ноябрьского дня. Лает собака. Ветер треплет вьюнки на надгробиях, уставленных сладостями. Огромная дверь захлопывается над устьем катакомб. Увядшие люди сокрыты.

Ухающий оркестр исполняет последний торжественный марш, и места за барьерами пустеют. Снаружи люди проходят сквозь строй попрошаек со слезящимися глазами, поющими высокими голосами, и кровавый след последнего быка на огромной сумеречной арене заравнивается и стирается, заравнивается и стирается людьми с граблями. В душевой матадора шлепает по мокрым ягодицам человек, сделавший на него ставку и выигравший деньги.

Раймундо упал, Христос упал в ослепительном свете. Бык промчался, автомобиль промчался, распахнув в воздухе дверь в огромное подземелье черноты; она с грохотом захлопнулась и лишь промолвила: «Спать». Раймундо коснулся земли, Христос коснулся земли, сам того не ведая.