Механизмы радости полностью

Под кладбищенским холмом – жонглерский номер – мужчина несет что-то, балансируя, на голове. Следом мимо мастерской гробовщика идет толпа под аккомпанемент плотника, у которого изо рта торчат гвозди; он склонился над гробом и словно барабанит по нему. Осторожно поддерживая равновесие легкими касаниями, жонглер несет на гордой темноволосой голове серебристый, обитый атласом гроб. Он шагает с мрачным достоинством по брусчатке; за ним следом вереница грызущих мандарины женщин в черных шалях-rebozos. А в ящике – упрятанное от чужих глаз тельце его новопреставленной дочурки.

Процессия шествует мимо открытых лавок гробовщиков, из которых слышно, как забивают гвозди и пилят доски. Стоячие мертвецы в катакомбах дожидаются прихода процессии.

Раймундо принял позу тореро перед несущимся на него огромным автомобилем, как бы исполняя «вере́нику»[2] под возгласы толпы: «Olé»! И дико захохотал.

Черный автомобиль врезался в Раймундо и затмил свет в его глазах. Мальчугана пронзила тьма. Пала ночь…

На кладбище острова Яницио под внушительной мрачной статуей отца Морелоса царит полночная тьма. Доносятся высокие, срывающиеся от вина мужские голоса, подобные голосам женщин, но не ласковых женщин, нет, а грубых, одурманенных, хмельных женщин, дерзких, необузданных, горестных. По черному, туманному озеру скользят огоньки в индейских лодках с туристами из Мехико, которые, кутаясь от холода, съезжаются посмотреть на церемонию El Dia de Muerte.

Лучи солнца.

Христос зашевелился.

Он опустил руку с распятья, поднял ее и внезапно… помахал ею.

Раскаленное солнце светило с высокой башни церкви в Гвадалахаре и с качающегося в вышине распятия золотыми вспышками и сполохами. Если бы Христос посмотрел вниз на улицу ласковым теплым взглядом, что он и делал в тот миг, то увидел бы две тысячи задернутых кверху голов: зрители, как дынная россыпь на рынке, заслоняли ладонями любопытные глаза. Подул легкий ветерок, башенный крест тихонько закряхтел и закачался.

Христос помахал рукой. Все, кто был внизу на рынке, помахали в ответ. По толпе пробежал сдавленный крик. Уличное движение остановилось. Было одиннадцать часов зеленого воскресного утра. Можно было обонять запахи свежескошенной травы на плазе и благовоний из церковных дверей.

Христос опустил другую руку и помахал ею, и вдруг слетел с креста и повис лицом вниз, удерживаясь ступнями, а перед его лицом болтался серебряный медальончик на загорелой шее.

– Olé! Olé! – закричал маленький мальчик внизу, показывая пальцем то на него, то на себя. – Видите его, видите? Это Гомес, мой брат! Мой брат Гомес! – Мальчишка обошел толпу со шляпой, собирая деньги.

Движение. Раймундо на улице зажмурился и закричал. Снова тьма.

Туристы с лодок бродят среди полуночных грез острова Яницио. На темной улице висит необъятный невод, словно туман с озера, и ручейки выловленной сегодня серебристой рыбешки струятся, мерцая, со склонов холмов; лунный свет бьет в них, как в литавры, они же безмолвно дрожат в ответ.

В обветшалой церквушке на вершине крутого холма есть Христос, пробуравленный термитами, но кровь еще сочится из его намалеванных ран, и много лет пройдет прежде, чем страдание сотрется с его изъеденной насекомыми маски.

Снаружи церкви женщина тарасканских кровей сидит, бросая разорванные вьюнки в пламя шести свечей. Лепестки, пролетая, словно мотыльки сквозь огонь, источают легкий возбуждающий аромат. Туристы уже подошли и встали рядом, желая, но не решаясь спросить, что она делает, сидя у мужниной могилы.

Внутри церкви руки и ноги Христа, высеченные из прекрасных ветвей заморских деревьев, источают душистую священную смолу в виде капель крови, которые висят, не опадая, облачая его наготу.

– Olé! – взревела толпа.

Снова ослепительное солнце. Распростертое тело Раймундо раздавлено. Автомобиль. Дневной свет. Боль!

Пикадор гонит вперед коня, обвешанного жесткими матрасами, и носком сапога бьет быка в плечо, одновременно пронзая длинным копьем. Пикадор удаляется. Заиграла музыка. Медленно выдвигается вперед матадор.

Бык стоит, выставив ногу, посреди залитой солнцем арены; его внутренности содрогаются, глаза налиты тупым страхом-ненавистью. Он судорожно испражняется, потом из ягодиц хлещет зеленоватая жижа, а из окровавленного плеча бьет фонтаном кровь. У него в спине, гремя, застряли пучком шесть бандерилий.

На виду у толпы и вздрагивающего быка матадор выжидает, тщательно скрывая под красной тканью шпагу.

Бык ничего не видит и не знает. Бык не хочет знать. Мир – это боль, свет и тень, изнеможение. Бык лишь дожидается своей погибели. Он рад, что будет покончено с суматохой, со скачущими призраками, коварными плащами, лживыми фанфарами и обманчивой внешностью. Бык, пошатываясь, переминается с ноги на ногу, оставаясь на месте; медленно мотает головой с остекленелыми глазами. Струятся испражнения, кровь нехотя льется из шеи. Где-то на расстоянии расплывчатый человек держит блестящую шпагу. Бык неподвижен. Шпага в руке улыбчивого мужчины трижды взрезает нос быку с пустыми глазами – вот так!

Толпа вопит.