Механизмы радости полностью

Позавчера, прогуливаясь возле отеля, я услышал, как кто-то прошипел на меня из соседнего переулка:

– Сэр! Это не фунт изюма! Сэр!

Я превратился в тень. Этот дохляк что-то вещал своим замогильным голосом:

– Мне тут работенку подкинули, в Белфасте, не хватает фунта на билет!

Я колебался.

– Работенка как раз по мне! – продолжал он резво. – Платят хорошо! Я… Я перешлю вам долг по почте! Просто скажите мне свое имя и номер отеля.

Он видел, что я турист. Было слишком поздно, его обещание вернуть долг меня тронуло. Фунтовая купюра прошуршала в моей руке, свободно отделяясь от остальных в пачке.

Человек бегло рыскнул глазами, словно ночной ястреб.

– А будь у меня два фунта, хватило бы и на еду в дороге!

Я расправил две купюры.

– Три фунта, и я смогу взять с собой жену, не оставлять же ее здесь совсем одну!

Я перелистнул три купюры.

– Ох, черт! – воскликнул он. – Пять, какие-то жалкие пять фунтов, и в этом скотском городе у нас будет свой номер в отеле, и я в кои-то веки смогу найти работу!

Вдруг он начал исполнять какой-то победный танец, едва не взмывая над землей: одна нога здесь, другая там, взмахивая и прихлопывая руками, моргая глазами, расплываясь в ухмылке и цокая языком.

– Господи, спасибо! Благослови вас, сэр!

Он убежал с моими пяти фунтами у себя в кармане.

Я уже почти был в отеле, когда вдруг осознал, что, несмотря на все его клятвы, он не записал мое имя.

– Черт! – вскричал я тогда.

– Черт! – прокричал я сейчас, стоя у окна. Моя жена была позади меня. А все потому, что приятель, прохаживающийся под окнами нашего отеля, уже два дня как должен был быть в Белфасте.

– А, я его знаю, – сказала жена. – Он подходил ко мне сегодня днем, просил дать денег на поезд до Голуэя.

– И ты дала?

– Нет, – обронила она.

Затем случилось самое худшее: демон в самом конце тротуара поднял голову и бросил свой взгляд на нас и, черт меня дери, махнул нам рукой. Я едва не помахал ему в ответ. Мои губы расползлись в кривой усмешке.

– Даже не хочется выходить из отеля, – проронил я.

– Холод собачий, согласна.

Жена накинула пальто.

– Нет, – ответил я. – Дело не в холоде, а в них.

Мы снова выглянули в окно.

В ранних сумерках мощеной улицы Дублина вечерний ветер развевал ламповую сажу от Тринити-колледжа до парка Сант-Стивенс-Грин. По ту сторону кондитерской, в тенях, словно мумифицированные, недвижно замерли два человека. На углу уединенно стоял незнакомец; его руки, глубоко спрятанные в карманы, нащупывали укрытые от людского взора кости, а покрытая инеем борода напоминала намордник. Дальше по улице у подъезда громоздился ворох газет: стоит лишь пройти мимо, как он всколыхнется, будто всполошившаяся стая мышей, и пожелает вам хорошего вечера. Внизу, у входа в отель, мертвенно бледной тепличной розой застыло подобие женщины с загадочным пакетом в руках.

– А, побирахи, – буркнула жена.

– Нет, не просто «побирахи», – ответил я, – а люди на улицах, которые почему-то ими стали.

– Прямо как в фильмах: «И все они стояли во мраке ночи, поджидая героя».

– Герой, – ответил я. – Это я, черт возьми.

Жена покосилась на меня.

– А ты их не боишься?

– Да нет. Дьявол. Самое страшное – та нищенка с пакетом в руках. Она стихийное бедствие, ей-богу. Штурмует своей нищетой. Что касается остальных – в общем, для меня это теперь что-то вроде большой шахматной партии. Сколько мы уже в Дублине, восемь недель? Так вот, уже восемь недель я торчу здесь со своей печатной машинкой, невольно наблюдая за ними – неважно, работаю или отдыхаю. К слову, я даже обедаю с ними в одно время – забегаю в кондитерскую либо в книжную лавку, в театр «Олимпия». Если правильно подобрать время, то можно обойтись без милостыни или выгуливания их до местной парикмахерской или столовой. Я знаю все потайные выходы в этом отеле.

– Боже, – проговорила жена, – ты похож на одержимого.

– Так и есть, но больше всего я одержим этим попрошайкой на мосту О’Коннела!

– Которым из них?

– Которым, действительно? Он вызывает изумление и вселяет ужас. Я люблю и ненавижу его. Увидеть его – значит не поверить собственным глазам. Пошли.

Кабина лифта, словно призрак, вот уже сотню лет блуждающий по ветхой шахте, тотчас устремилась вверх, волоча за собой тягостные цепи и устрашающие тросы. Дверь распахнулась с громким выдохом. Кабина издала глухой звук, словно ей наступили на живот. Торжественно рассеивая тоску и печаль, призрак потянул нас обратно к земле, погружаясь на дно шахты. По пути моя жена выпалила:

– Если б ты сделал лицо кирпичом, ни один нищий не пристал бы.

– Мое лицо, – объяснял я терпеливо, – это мое лицо. Оно сделано из висконского яблока в тесте и сарсапарели из Мэна. «Добр к собакам», – написано у меня на лбу черным по белому. Как только улицы пустеют, наступает мой звездный час, и я выхожу навстречу выползающим из канализационных люков шаромыгам, стройно шагающим в протестном марше по всей округе.

– Если, – продолжала жена, – если б ты только мог научиться смотреть сквозь них, делая вид, что не замечаешь, научиться подавлять их своим взглядом. – Она задумчиво смотрела на меня. – Хочешь, покажу, как с ними обращаться?