Механизмы радости полностью

Он был невысокого роста, некое подобие кривобокой скульптуры, уворованной с какого-нибудь сельского сада; его одежда, как и одежда большинства ирландцев, исстирана дождем и снегом, его посеревшие волосы иссушены коптящими ветрами, грубая щетина сажей покрывала впалые щеки, из низко посаженных ушей непослушно торчали гнездящиеся волосы, на багровом лице проступал румянец от промозглых зим и пойла местных закусочных: он слишком долго стоял, обвеваемый пронизывающими ветрами, и слишком много пил – этакое подспорье от лютого холода. Никто не знал, что скрывалось за темными очками, прикрывающими его глаза. Несколько недель назад мне стало чудиться, что он рыскает глазами в мою сторону, словно проклиная мою преступную прыть, либо осязая то, как я совестливо проскальзывал мимо. Меня сковывал страх, что когда-нибудь, проходя мимо, я сдерну с его носа очки. Но больше всего я страшился наткнуться на бездну, споткнуться о ее край и в зловещем вое кануть туда вместе с остатками рассудка. Лучше не знать, что зияет за покрытыми копотью стеклами: око циветты или межзвездное пространство.

Но была и еще более веская причина, по которой я не мог оставить старика в покое.

И в дождь, и в снег, и в ветер – целых два месяца я наблюдал за тем, как он стоял на мосту с непокрытой головой.

Пожалуй, это единственный человек во всем Дублине, который и в ливень, и в морось мог уединенно стоять часами под открытым небом; вода заливала его уши, взлохмачивая пепельно-рыжие пряди волос, раскатывая их по всему черепу, и, стекая тонким ручейком по бровям, струилась по угольно-черным фасеточным стеклам его очков, спускаясь по покрытому жемчужными каплями носу.

Дождевая вода лилась вниз по его впалым щекам, уголкам рта и подбородку, словно по каменному изваянию горгульи.

Она, будто из водопроводного крана, хлестала непрерывным потоком и, стекая с его острого подбородка, заливала его твидовый шарф и пиджак цвета паровоза.

– А почему он без убора? – сказал я внезапно.

– Как почему, может быть, у него его нет, – ответила жена.

– Должен быть.

– Давай потише.

– Он должен быть у него, – неслышно проговорил я.

– Может, у него нет денег.

– Никто не может быть настолько бедным, даже в Дублине. У всех есть хотя бы шляпа!

– Что ж, может, у него куча неоплаченных счетов или кто-то из родственников болен.

– Но как можно неделями, месяцами стоять под дождем, не моргнув и не дрогнув, уму непостижимо. – Я покачал головой. – На ум приходит только одно: это какая-то уловка. Да, так и есть. Как и у всех остальных попрошаек, для него это способ надавить на жалость, заставить тебя почувствовать себя таким же ничтожным, как и он сам, чтобы, проходя мимо него, ты подала ему вдвойне больше.

– Поди, уже жалеешь о том, что сказал, – подумала жена.

– Да, так и есть. – Льющий стеной ливень насквозь промочил мой головной убор так, что вода стекала с носа. – Боже милосердный, в чем же разгадка?

– Почему бы тебе не спросить его об этом?

– Ни за что. – Этого я боялся еще сильнее.

Пока нищий с непокрытой головой стоял под холодным дождем, случилось то, чего меньше всего можно было ожидать. Какое-то мгновение, когда мы на некотором расстоянии перешептывались с женой, он молчал как рыба. Но вдруг, словно оживотворенный дождем, он изо всех сил сжал гармонику. Ее меха сдвигались и растягивались в змееподобном движении, выдавливая словно в астматическом приступе череду нот, которые являли собой увертюру к тому, что последовало после.

Нищий открыл рот и начал петь.

Мелодичный ясный баритон зазвенел над мостом О’Коннела, спокойно и уверенно растекаясь в изящном звучании. Певец искусно владел голосом, в котором не было ни дрожи, ни изъяна. Он просто открывал рот, а все потайные дверцы его тела влекли за собой. Он не просто пел, а скорее распахивал перед нами душу.

– Ой, – проронила жена, – как красиво.

– Красиво, – кивнул я головой.

Мы слушали то, как иронично воспевал он славный город Дублин, где всю зиму подряд льют дожди, а в месяц выпадает до двенадцати дюймов осадков, а следом про ясную, как бокал белого вина, милую душечку Кейтлин, Макушлу и прочих утомленных жизнью парней и девушек. Он воспевал озера, холмы, места былой славы, нынешние невзгоды, вдыхая в них жизнь красками вечной молодости и по-весеннему моросящих дождей. А если он вообще дышал, то, наверное, ушами – насколько отлаженным был такт, настолько размеренно слова распускались, словно бутоны цветов, в унисон звенящим бубенчикам.

– Как же так, – тоскливо вопросила жена, – его место на сцене.

– Может, когда-то и был.

– Эх, он слишком хорош, чтобы стоять здесь вот так вот.

– Я часто подумывал об этом.

Жена копошилась в своей сумочке. Я выглядывал из-за ее плеча в сторону поющего старика: дождь поливал его непокрытую голову, потоками петляя по лощеным волосам, теребя мочки его ушей. Жена открыла свою сумочку.

А затем со мной приключился акт небывалого непокорства. Прежде чем моя жена успела подойти к нему, я схватил ее за локоть и повел к противоположной стороне моста. Недолго сопротивляясь, она, сердито посмотрев на меня, все же поддалась.