Механизмы радости полностью

– Прошу прощения, но не вас ли мы только что видели возле отеля?

Мы с нищенкой были потрясены таким вопиющим непокорством. Это недопустимо!

Лицо женщины скривилось в морщинах. Я всмотрелся в него, и клянусь Богом, это было совсем другое лицо. Я не мог не восхититься своей женой. Она знала, чувствовала, научилась всему тому, что знают, чувствуют и учатся актеры: когда ты пристаешь и навязываешься, надрывая горло, неистово дерзишь в нужный момент, ты – один персонаж; но стоит только сникнуть, подкосить колени, сморщить губы и, сощурившись, жалостливо скрючиться – совсем другой. Одна и та же женщина – да, но выражение лица и роль? Совершенно очевидно, что нет.

Она решила нанести мне финальный удар ниже пояса.

– Рак.

Я вздрогнул.

Произошла короткая перепалка, что-то вроде размолвки с одной женщиной и помолвки с другой. Жена выпустила мою руку, когда нищенка, нащупав в кармане деньги, выхватила их и, словно на роликах, со свистом унеслась прочь, радостно всхлипывая.

– Господи! – Изумленный, я смотрел ей вслед.

– Определенно изучала Станиславского. В одной его книге говорится, что, прищурившись одним глазом и отдернув губу в сторону, можно стать практически неузнаваемым. Интересно, хватит ли у нее смелости снова объявиться возле отеля, когда мы вернемся?

– Интересно, – отвечала жена, – когда мой муж наконец прекратит восхищаться такой второсортной актерской игрой театра Эбби и научится мыслить критически?

– А что, если это правда? Все до последнего слова? Что, если она жила с этим так долго, что выплакала все глаза и теперь вынуждена притворяться для того, чтобы просто выжить? Что, если так?

– Это не может быть правдой, – медленно молвила жена. – Я просто отказываюсь в это верить.

Где-то в дымящей как труба темноте все еще отдаленно гудел колокол.

– Ну-ка, – продолжала жена, – разве не здесь мы должны свернуть к мосту О’Коннела?

– Все верно.

За то долгое время, пока мы шли под дождем, за поворотом, скорее всего, опустело.

Перед нами расстилался вымощенный авгитом мост, названный в честь великого О’Коннела. Под ним река Лиффи волнами раскатывала холодные сточные воды, а из соседнего квартала доносилось еле слышное пение. Вихрь воспоминаний закрутил меня и отбросил обратно в декабрь.

– Рождество, – прошептал я тихо, – лучшая пора в Дублине.

Для нищеплетов, хотел сказать я, но воздержался.

За неделю до Рождества улицы Дублина изобилуют сбитыми в стайки воронят детьми под присмотром учителей или монахинь. Они толпятся в дверных проемах, выглядывают из холлов кинотеатров, толкаются в переулках. «Да пошлет вам радость Бог», – читаешь по их губам, а в глазах: «Это случилось в ясную полночь»; бубны у них в руках, а их хрупкие шеи изящно обрамлены воротничком из снежинок. В такие дублинские ночи пение доносится отовсюду, и не было ни вечера, когда мы с женой, прогуливаясь по Графтон-стрит, не слышали бы то, как дети напевали «Там, в яслях» толпившимся у входа в кинотеатр или «Украсьте зал» перед пабом «Четыре провинции». В общем итоге, только за одну ночь рождественской поры в Дублине мы насчитали полсотни оркестров из католических женских школ и мужских общественных школ. Они, словно умелые ткачи, плели кружева из песен, тонкими нитями пронося их по морозному воздуху из одного конца города в другой. Сродни прогулке в снегопад: ни укрыться, ни спрятаться от них было невозможно. «Милые попрошайки», – ласково называл я их: если хочешь пройти – плати денежку, а взамен получай песенку и иди себе спокойно.

Следуя их примеру, даже самые облезлые нищие Дублина мыли свои руки, штопали сопревшие улыбки и брали на время банджо или покупали скрипку. Одно время они собирались для того, чтобы петь в четыре голоса. Как можно молчать, когда полгорода пело, а другая половина, задрав ноги над благозвучной рекой, с радостью платила втридорога, чтобы услышать очередной припев?

Стало быть, Рождество было лучшим временем для всех; справедливо, что нищие пели мимо нот, но хотя бы раз в год им было чем себя занять, извольте радоваться.

Но Рождество закончилось, одетые в цвета лакрицы детишки разбежались по своим птичникам, а городские нищие замолкли и, радуясь наступившей тишине, вернулись к беззаботному существованию. Все, кроме нищих с моста О’Коннела, которые на протяжении всего года, в массе своей, за словом в карман не лезли.

– Им не чуждо собственное достоинство, – размышлял я, ведя под руку жену. – Вот один, прямо за углом, бренчит на гитаре, а рядом – скрипач. А вон там, клянусь Богом, в самом центре моста!

– Это тот, кого мы ищем?

– Это он. С гармоникой в руках. Не бойся, можешь смотреть. Кажется, можно.

– Что значит «кажется»? Он что, слепой?

Слова жены резали слух, будто она сказала нечто недобропорядочное.

Над выстланным серым камнем Дублином, серой гранитной набережной, серыми лавообразными приливами реки ненавязчиво моросил дождь.

– Вот в чем беда, – сказал я наконец, – я сам не знаю.

И мы оба стали мимолетом рассматривать человека, стоящего в самом центре моста О’Коннела.