Людмила, изогнувшись кошачьим движением, погладила Сашу по голове. Он засмеялся застенчиво и звонко, увернулся из-под ее руки, и убежал к себе в комнату.
— Голубушка, сосватайте мне жениха, — сразу же, без всякого перехода, заговорила Людмила.
— Ну вот, какая я сваха! — с улыбкой отвечала Коковкина, но по лицу ее было видно, что она с наслаждением взялась бы за сватовство.
— Чем же вы не сваха, право! — возражала Людмила, — да и я чем не невеста! Меня вам не стыдно сватать.
Людмила подперла руками бока, и приплясывала перед хозяйкой.
— Да ну вас! — сказала Коковкина, — ветреница вы этакая!
Людмила говорила, смеясь:
— Хоть от нечего делать займитесь.
— Какого же вам жениха-то надо? — улыбаючись спросила Коковкина.
— Пусть он будет, — будет брюнет, — голубушка, непременно брюнет, — быстро заговорила Людмила. — Глубокий брюнет! Глубокий, как яма. И вот вам образчик, — как ваш гимназист, — такие же чтобы черные были брови, и очи с поволокой, и волосы черные с синим отливом, и ресницы густые, густые, синевато-черные ресницы. Он у вас красавец, право, красавец. Вот вы мне такого.
Скоро Людмила собралась уходить. Уже стало темнеть. Саша пошел провожать.
— Только до извозчика! — нежным голосом просила Людмила, и смотрела на Сашу, виновато краснея, ласковыми глазами.
На улице Людмила опять стала бойкою, и принялась допрашивать Сашу:
— Ну что же, вы уроки учите? Книжки-то читаете какие-нибудь?
— Читаю и книжки, — отвечал Саша, — я люблю читать.
— Сказки Андерсена?
— Ничего не сказки, а всякие книги. Я историю люблю, да стихи.
— То-то стихи. А какой у вас любимый поэт? — строго спросила Людмила.
— Надсон, конечно, — ответил Саша с глубоким убеждением и невозможностью иного ответа.
— То-то! — поощрительно сказала Людмила. — Я тоже Надсона люблю, но только утром, а вечером я, миленький, наряжаться люблю. А вы что любите делать?
Саша глянул на нее ласковыми черными глазами, — и они вдруг стали влажными, — и тихонько сказал:
— Я люблю ласкаться.
— Ишь ты какой нежный! — сказала Людмила, и обняла его за плечи, — ласкаться любишь! А полоскаться любите?
Саша хихикнул. Людмила допрашивала:
— В теплой водице?
— И в теплой, и в холодной, — стыдливо сказал мальчик.
— А мыло вы какое любите?
— Глицериновое.
— А виноград любите?
Саша засмеялся.
— Какая вы! Ведь это разное, а вы те же слова говорите. Только меня вы не подденете.
— Вот еще, нужно мне вас поддевать, — посмеиваясь сказала Людмила.
— Да уж я знаю, что вы пересмешница.
— Откуда вы это взяли?
— Да все говорят, — сказал Саша.
— Скажите, сплетник какой! — притворно-строго сказала Людмила.
Саша покраснел.
— Ну вот и извозчик. Извозчик! — крикнула Людмила.
— Извозчик! — крикнул и Саша.
Извозчик, дребезжа неуклюжими дрожками, подкатил. Людмила сказала ему, куда ехать. Он подумал, и потребовал сорок копеек. Людмила сказала:
— Что ты, голубчик, далеко ли? Да ты дороги не знаешь.
— Сколько же дадите! — спросил извозчик.
— Да возьми любую половину.
Саша засмеялся.
— Веселая барышня, — склабясь, сказал извозчик, — прибавьте хоть пятачок.
— Спасибо, что проводили, миленький, — сказала Людмила, крепко пожала Сашину руку, и села на дрожки.
Саша побежал домой, весело думая о веселой девице.
Людмила веселая вернулась домой, улыбаясь, и о чем-то забавном мечтая. Сестры ждали ее. Они сидели в столовой, за круглым столом, освещенным висячею лампою. На белой скатерти веселою казалась бутылка с малиновой наливкой, и светло поблескивали облипшие сладким края у ее горлышка. Ее окружали тарелки с яблоками, орехами да халвой.
Дарья была под хмельком; красная, растрепанная, полуодетая, она громко пела. Людмила услышала уже предпоследний куплет знакомой песенки:
Была и Лариса тут, — нарядная, спокойно-веселая, она ела яблоко, отрезая ножичком по ломтику, и посмеивалась.
— Ну, что? — спросила она, — видела?
Дарья примолкла, и смотрела на Людмилу. Валерия оперлась на локоток, отставила мизинчик, и наклонила голову, подражая улыбкой Ларисе. Но она тоненькая, хрупкая, и улыбка ее была беспокойная. Людмила налила в рюмку наливки, и сказала:
— Глупости! Мальчишка самый настоящий, — и пресимпатичный. Глубокий брюнет, глаза блестят, а сам маленький и невинный.
И вдруг она звонко захохотала. На нее глядючи, и сестры засмеялись.
— А, да что говорить, все это ерунда Передоновская, — сказала Дарья, махнула рукою, и призадумалась минутку, опершись локтями на стол, и склонив голову. — Спеть лучше, — сказала она, и запела пронзительно громко.
В ее визгах звучало напряженно-угрюмое одушевление. Если бы мертвеца выпустили из могилы с тем, чтобы он все время пел, так запело бы то навье. А уже сестры давно привыкли к хмельному Дарьиному горланенью, и порою подпевали ей нарочито-визгливыми голосами.
— Вот-то развылась, — сказала Людмила усмехаючись.
