Володин письму поверил, но вот вопрос, — стоит ли идти? И кто такая эта Ж.? Какая-нибудь Женя? Или это фамилия начинается с буквы
Володин показала письмо Рутилову.
— Иди, конечно, иди! — подбивал Рутилов, — посмотри, что из этого выйдет. Может быть, это богатая невеста, влюбилась в тебя? а родители препятствуют, так вот она и хочет с тобой объясниться.
Но Володин подумал, подумал, да и решил, что не стоит идти. Он важно говорил:
— Вешаются мне на шею, но я таких развратных не хочу.
Он боялся, что его там поколотят: Солдатская баня находилась в глухом месте, на городской окраине.
Уже когда толпа во всех помещениях в клубе теснилась густая, крикливая, преувеличенно-веселая, в зале у входных дверей послышался шум, хохот, одобрительные возгласы. Все потеснились в ту сторону. Передавали друг другу, что пришла ужасно-оригинальная маска.
Человек тощий, длинный, в заплатанном, засаленном халате, с веником под мышкой, с шайкой в руке, пробирался в толпу. На нем была картонная маска, — глупое лицо с узенькой бороденкой, с бачками, а на голове фуражка с гражданскою круглою кокардою. Он повторял удивленным голосом:
— Мне сказали, что здесь маскарад, а здесь и не моются.
И уныло помахивал шайкой.
Всем это нравилось. Толпа ходила за ним, ахая и простодушно восхищаясь его замысловатою выдумкою.
— Приз, поди, получит, — завистливо говорил Володин.
Завидовал же он, как и многие, как-то бездумно, непосредственно, — ведь сам-то он был не наряжен, чего бы, кажись, завидовать! А вот Мачигин, так тот был в необычайном восторге: кокарда особенно восхищала его. Он радостно хохотал, хлопал в ладоши, и говорил знакомым и незнакомым:
— Хорошая критика! Эти чинуши много важничают, кокарды любят носить, мундиры, вот им критику и подпустили, — очень ловко!
Когда стало жарко, чиновник в халате принялся обмахиваться веником, восклицая:
— Вот так банька!
Окружающие радостно хохотали. В шайку сыпались билеты.
Передонов смотрел на веющий в толпе веник. Он казался ему недот
Позеленела шельма, — в ужасе думал он.
[Были в маскараде и писатели, Шарик и Сергей Тургенев. На обратном пути в столицу они опять приехали в наш город. Обрюзглые и пожелтелые от пьянства, они, однако, казались еще молодыми. Крепкие были у них натуры, хоть и уверяли они своих доверчивых приятелей, что страдают болезнью «великого Надсона». Шарик был, как и всегда, в блузе.
— Это интернациональный костюм, — объяснял он Володину. — Все интеллигенты должны носить.
Он сохранял на своем лице преувеличенно-насмешливое и угрюмое выражение. Он презирал эту веселящуюся толпу. Тургенев был любезнее. Он смотрел снисходительно.
— Есть нечто опьяняющее в банальных и глупых увеселениях толпы, — тихо говорил он Шарику, — впечатление такое, точно берешь грязевую ванну.
— Протобаналы! — сердито проворчал Шарик.
— Да, весь этот блеск скучен для меня, как чужая радость, — сказал Тургенев. — Слушайте, Шарик, — как вам нравится это сравнение: скучный, как чужая радость? Я его вставлю в свою новую новеллу.
— Превосходно, — похвалил Шарик, — в самую точку потрафило. Действительно, чужая радость — зрелище изрядно-таки омерзительное.
Тургенев и Шарик пошли в буфет пить чай.
— Я набросал сегодня, — рассказывал Шарик, — критический этюд, содержание которого вас заинтересует.
— Понятно, — сказал Тургенев, — что вы написали, то не может быть не интересно.
— Да, конечно, — согласился Шарик. — Так вот моя тема — Некрасов и Минаев.
— Пфа! — презрительно сказал Тургенев.
— Подождите, — остановил Шарик, — я доказываю, что Некрасов, — заметьте, фактически доказываю, — Некрасов завидовал Минаеву.
— Ого! — воскликнул Тургенев, и засмеялся, — невероятно, но мило. Бесспорно мило.
— Да, да, завидовал, — убежденно говорил Шарик. — Да и нельзя, в сущности, не завидовать: зависть — необходимая принадлежность настоящего литераторского темперамента.
— Да, вы, может быть, правы, — задумчиво сказал Тургенев. — Я понимаю Сальери.
Меж тем в дверях буфетной собралась толпа. Смотрели на писателей, обменивались замечаниями. Это сердило Шарика. Он встал, нахмурился, почесал затылок, и произнес грубым голосом:
— Послушайте, эй, вы, субъекты, чего вам надо? Чего вы здесь не видали.
— Ш-ш, ш-ш, — раздалось в толпе, — говорит, говорит что-то.
Вдруг стало очень тихо, и Шариков голос раздавался беспощадно-ясно в этой предательской тишине:
— Я приехал сюда изучать ваши нравы, а вовсе не затем, чтобы торчать перед вами чучелой гороховым. Я — литератор, а не водолаз, не Венера голопузая. Глазеть на меня нечего, у меня такое же рыло, как и у всякого здешнего прохвоста, и пью чай я тоже ртом, а не носом и не другим каким отверстием.
— Ловко! — крикнул кто-то в толпе.
Кто-то злобно зашикал, кто-то засмеялся. Шарик продолжал, все громче и сердитее: