Мелкий бес полностью

На подъезде, обтянутом коленкоровым навесом, горели шкалики. Толпа на улице встречала приезжающих и приходящих на маскарад критическими замечаниями, по большей части неодобрительными, тем более, что на улице, под верхнею одеждою гостей, костюмы были почти не видны, а толпа судила преимущественно по наитию. Городовые на улице охраняли порядок с достаточным усердием, а в зале были в качестве гостей, и исправник, и становой пристав.

Каждый посетитель при входе получал два билетика: один, розовый, для лучшего женского наряда, другой, зеленый, для мужского. Надо было их отдать достойным. Иные осведомлялись:

— А себе можно взять?

Вначале кассир в недоумении спрашивал:

— Зачем себе?

— А если по-моему мой костюм самый хороший.

Потом уже кассир не удивлялся таким вопросам, и говорил с саркастическою улыбкою (насмешливый был молодой человек):

— Сделайте, ваше одолжение. Хоть оба себе оставьте.

В залах было грязновато, и уже с самого начала толпа казалась в значительной части пьяною. [Толпилось много купчиков, приказчиков, мелких чиновников, — вообще преобладали всякого чина мещане.]

В тесных покоях с закоптелыми стенами и потолками горели кривые люстры; они казались громадными, тяжелыми, отнимающими много воздуха. Полинялые завесы у дверей имели такой вид, что противно было задеть их.

То здесь, то там собирались толпы, слышались восклицания и смех, — это ходили за наряженными в привлекавшие общее внимание костюмы.

Гудаевский изображал дикого американца; в волосах петушьи перья, маска медно-красная с зелеными нелепыми разводами, кожаная куртка, клетчатый плед через плечо, и кожаные высокие сапоги с зелеными кисточками. Он махал руками, прыгал, и ходил гимнастическим шагом, вынося далеко вперед сильно согнутое голое колено.

Жена его нарядилась Колосом. На ней было пестрое платье из зеленых и желтых лоскутьев; во все стороны торчали натыканные повсюду колосья. Они всех задевали и кололи. Ее дергали и ощипывали. Она злобно ругалась.

— Царапаться буду! — визжала она.

Кругом хохотали.

— Откуда она столько колосьев набрала? — спрашивал кто-то.

— С лета запасла, — отвечали ему, — каждый день в поле воровать ходила.

Несколько безусых чиновников, влюбленных в Гудаевскую и потому извещенных ею заранее о том, что у нее будет надето, сопровождали ее. Они собирали для нее билетики, — чуть не насильно, с грубостями. У иных, не особенно смелых, просто отымали.

Были и другие ряженые дамы, усердно собиравшие билетики через своих кавалеров. Иные смотрели жадно на неотданные билетики, и выпрашивали. Им отвечали дерзостями.

Унылая дама, наряженная Ночью, — синий костюм со стеклянной звездочкой и бумажной луною на лбу, — робко сказала Мурину:

— Дайте мне ваш билетик.

Мурин грубо ответил:

— Что за ты! Билетик тебе! Рылом не вышла.

Ночь проворчала что-то сердито, и отошла. Ей бы хотелось хоть дома показать два-три билетика, — что вот, мол, и ей давали. Тщетны бывают скромные мечты!

Учительница Скобочкина нарядилась Медведицей, т(о) е(сть) попросту накинула на плечи медвежью шкуру, а голову медведя положила на свою, как шлем, сверх обыкновенной полумаски. Это было, в общем, безобразно, но все ж-таки шло к ее дюжему сложению и зычному голосу. Медведица ходила тяжкими шагами, и рявкала на весь зал, так что огни в люстрах дрожали.

Многим нравилась Медведица. Ей дали немало билетов. Но она не сумела их сохранить сама, а догадливого спутника, как у других, ей не нашлось. Ее подпоили, — купчики, — из сочувствия к проявленной ею способности изображать медвежьи ухватки. В толпе кричали:

— Поглядите-ка, Медведица водку дует.

Скобочкина не решалась отказываться от водки. Ей казалось, что Медведица должна пить водку, если ей подносят. Она скоро опьянела; потом больше половины билетов у нее ловко украли Дарья и Людмила, и отдали Саше.

Выделялся ростом и дородством некто, одетый Древним Германцем. Многим нравилось, что он такой дюжий, и что руки видны, могучие руки, с превосходно-развитыми мускулами. За ним ходили преимущественно дамы, и вокруг него слышался ласковый и хвалебный шепот. В Древнем Германце узнавали актера Бенгальского. Бенгальский был любим. За то многие давали ему билет. Многие рассуждали так:

— Уж если приз не мне достанется, то пусть лучше актеру (или актрисе). А то, если из наших, хвастовством замучит.

Имел успех и наряд у Грушиной, — успех скандала. Мужчины за нею ходили густою толпою, хохотали, делали нескромные замечания. Дамы отвертывались, возмущались. Наконец исправник подошел к Грушиной и, сладко облизываясь, произнес:

— Сударыня, прикрыться надо.

— А что ж такое? У меня ничего неприличного не видно, — бойко возразила Грушина.

— Сударыня, дамы обижаются, — сказал Миньчуков.

— Наплевать мне на ваших дам, — закричала Грушина.

— Нет уж, сударыня, — просил Миньчуков, — вы хоть носовым платочком грудку да спинку потрудитесь прикрыть.

— А коли я платок засморкала? — с наглым смехом возразила Грушина.

Но Миньчуков настаивал: