А писать хочется о грустном… Хочется рассказик в бунинском стиле о женщине по имени Берта, которая в детстве слушалась маму, папу и бабушку, потом воспитательницу в детском саду. В школе слушалась учителей и старшую пионервожатую. Потом была исполнительным работником, надежной женой и преданной матерью. Потом стала верной вдовой. А потом поняла, что жизнь безвозвратно кончается и уже ничего не случится, и даже похороны ее будут скучными и правильными, как заседание совета дружины. От прожитых шестидесяти лет не осталось ничего, кроме старательно выполненных долгов. И за мытьем посуды Берта стала выдумывать себе новую биографию. Неслучившихся любовников, прыжки с парашютом, КСП-шные фестивали на лесной поляне, похмелья после бурных ночей на вечеринках у художников андерграунда; дайвинг в Бермудском треугольнике; большой слалом в Альпах. Потом экспедицию по притокам Амазонки к племени индейцев, незнакомых с цивилизацией. Любовь к жрецу, секс у костра под барабанчики, задающие жрецу ритм, и татуировку вокруг пупка, подтверждающую, что племя по итогам визита нашло ее удовлетворительной.
Теперь к своему шестидесятилетию она была бы не вдовой, а матерью-одиночкой нескольких разноцветных детей, которые к этому времени уже давно были бы женаты и имели своих детей. И сегодня она ждала бы их к обеду и поглядывала за пирогом в духовке точно так же, как делает это сейчас.
– Но была бы наколка вокруг пупка! – напомнила себе Берта.
– И столько хлопот ради этой татуировки, которую все равно никто не видит? – раздраженно спросил здравый смысл. – Ты можешь сделать точно такую же у метро за пять тысяч рублей.
– Возможно, кроме татуировки, у меня теперь были бы еще несколько шрамов от заживших переломов и тропическая лихорадка, – неуверенно сказала Берта. – Но ладно – обойдусь! Надо еще пересыпать клубнику сахаром – малыши любят, чтобы клубника пустила сок…
Некоторые из моих друзей сказали, что не покупают мои книги, потому что совершенно отвыкли читать на бумаге. Электронная читалка во много раз удобнее: не надо включать свет и будить жену, шрифт можно сделать достаточно крупным для любого зрения, электронные книги дешевы, а то и вообще бесплатны, за ними никуда не надо идти, они не занимают места, не пылятся, не рвутся, их не надо разыскивать в своей библиотеке, обшаривая шкаф за шкафом, и, если захочется найти в книге нужное место, не надо часами шелестеть страницами. Нажимаешь «find» – и то, что ищешь, перед глазами.
Они правы, конечно, мои современные друзья. Я и сама так думаю…
А тут как раз у меня развалился один из старых книжных шкафов. Собственно, мы его покупали в одна тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. Он был румынским. Но, в сравнении с изделиями Батумской мебельной фабрики, все же импортным. Мы переехали жить в Израиль, а его отправили из Тбилиси поездом, а потом морем малой скоростью – в Ашдод. Мы его загружали книгами в каждом городе, где нам доводилось жить, а потом разбирали и перевозили в новое место. Постепенно у него сломались все ключи, и мы в замочные скважины приспособили мебельные ручки. Потом стали ломаться пластмассовые шканты, на которых держались полки, и мои мужчины вытачивали что-то взамен из кусочков твердого дерева. Потом одна полка прогнулась под тяжестью книг так сильно, что соскользнула со своих опор и упала на книги, стоящие на нижней полке. Пришлось вставлять подпорки, переворачивать перетрудившуюся доску горбом вверх и переставлять часть книг в другие шкафы. С годами дерево так деформировалось, что ящики перестали выдвигаться, да и дверцы, если их с трудом удавалось открыть, то уж потом невозможно было закрыть – ни в какую. И я купила новый книжный шкаф. И стала разбирать горы книг, вынутые из развалин прежнего шкафа.
Здесь меня ждали неожиданности. Оказалось, что я несправедлива и пристрастна. «Повесть о Гэндзи» и «Записки у изголовья» получили множество знаков любви и привязанности. Они оказались на самом видном месте, в окружении самых красивых и благородных соседей вроде «Классических китайских романов» и «Повести о прекрасной Отикубо». А Дафна Дюморье без объяснения причин и обвинительного заключения была запихана с глаз подальше во второй ряд с другими отверженными. Роальд Даль не по заслугам, а по моей протекции стоит в первом ряду возле Торнтона Уайлдера и Эрскина Колдуэлла, а Жорж Санд и Томас Вулф оказались сзади, хоть и на полке, к которой можно подобраться, не взбираясь на стул.
Одни книги я не могла выпустить из рук, лаская их корешки и подклеивая в меру своей криворукости их суперобложки. А другие прямиком угодили в картонку, которую вынесу на всеобщее обозрение к русскому магазину. Причем там и роскошные иллюстрированные тома о тайных злодействах КГБ, и такие же жизнеописания известных артистов, и даже – простите меня – книги Залыгина и Тендрякова. Вплоть до Коротича. Не говоря уж о Марининой и Донцовой в оптовых количествах. Выбрасывая всякую мелкоформатную детективную лабуду, наткнулась на крошечную книгу Дины Рубиной «Иерусалимцы». И зачиталась, само собой.
