Мы учились с ней вместе с самого детского сада. Я помню ее маленькой худенькой девочкой с двумя тоненькими косичками, в которые аккуратно, мне на зависть, были вплетены белые ленты, заканчивавшиеся внизу безупречно правильными бантами. Мы и в школу пошли вместе. Я вижу ее на наших фотографиях – бледная девочка с острым подбородком. Молчаливая. Аккуратная. Родители ее были баптистами, и они с сестрой говорили маме и папе «вы». Память не сохранила деталей – в остальном Таиса была как все. Помню только, что, когда нас водили на прививки, она ужасно боялась уколов. Плакала и пыталась убежать. Но школьная дисциплина в шестидесятые годы была могучим аппаратом, с которым, конечно, не могла спорить беззащитная малышка. Она заходила в медицинский кабинет в свою очередь и, рыдая, получала положенный укол в руку, в попку или в живот. Мне было очень жалко ее, но и смешно – я-то знала, что боль секундная, моментально проходит, а гордость за свое мужество остается на весь день. Так что мне все это, скорее, нравилось.
В пятом примерно классе начались такие предметы, как история, ботаника, география. Тут фишка состояла в том, что параграф надо было прочитать дома и пересказать, когда тебя вызовут к доске. Я редко заморачивалась такими делами. Домашнее задание для меня – это задачи по арифметике и упражнения по русскому языку. То, что должно быть написано в тетради и будет видно учительнице, проходящей между партами. А всякая словесная дребедень заслуживает разве что беглого просмотра на перемене, ведь Любовь Антоновна на предыдущем уроке все про эти пестики и огораживания уже рассказывала. Я любила, когда меня вызывали к доске. Мне нравилось, рассказывая то, что я по воле случая запомнила из заданного параграфа, вплетать то, что я знала из предыдущих или вообще из книжек и «Большой советской энциклопедии», до которой я была большая охотница. А Таиса выходила к доске, говорила твердо по памяти первый абзац параграфа. Второй – тише, медленнее и с запинками, а на третьем – замолкала. Бедная девочка полагала, что выучить урок – значит заучить его наизусть. Никто из нас не был на это способен, а тем более она. Обыкновенно, из уважения к прилежанию, ей ставили тройку.
Прошло много-много лет. Я получила от Таисы письмо – она нашла меня в «Одноклассниках». Письмо было теплым и доброжелательным. В нем Таиса описывала свою жизнь. Она была замужем и матерью двоих детей. С помощью мужа она основала новую церковь. Католицизм и православие, оказывается, удалились от Бога и больше не удовлетворяют верующих. Даже баптизм утратил непосредственную связь с Творцом. Поэтому церковь «Братской любви» (Филадельфии), которую Таиса основала в Лондоне, имеет теперь филиалы в Париже, Лейпциге и Праге, а кроме того, в Лос-Анжелесе, где-то в Африке и в России. В Израиле у церкви нет филиала – только миссия на горе Кармель. Я разглядывала ее сайт – приятная женщина с милым, дружелюбным лицом и мягким голосом. Она прислала свои стихи. Лучшее из них начинается словами:
– и далее 8 строф того же содержания и уровня поэтичности. Моя прохладная реакция на ее поэзию удивила Таису – обыкновенно прихожане очень любят ее и восхищаются проповедями и стихами. Она пожалела, что я не сумела отречься от внешнего и прочесть их духовными очами. Я действительно не сумела. И проповеди ее, душевные, теплые и нравственные, которые каждый может найти в Интернете, когда их смотришь «плотскими» очами и слушаешь грубыми «плотскими» ушами, представляют собой набор нестерпимых банальностей. Ясных, простых, искренних и абсолютно бессмысленных. Полные церковные залы слушают внимательно, что Бог есть свет, добро – это хорошо, а зло – гораздо хуже. Что старших надо почитать, трудиться не покладая рук и заботиться о слабых. Никаких парадоксов! Никакого умничанья. Каждое слово просто и понятно и обращено к тем, кто, как и сама Таиса, не любит сложного. Вероятно, эта церковь скоро вытеснит все остальные – в мире все больше желающих получать диетическую духовную пищу.
И только ехидные интеллигенты норовят каждый раз услышать что-то такое, чего не слышали раньше, насмешничают и осуждают неполнозвучную рифмовку слов «огне» и «добре». Даже самой стало совестно!
Слова закончились совершенно неожиданно. Осталось немного притяжательных местоимений, несколько звонких наречий, вроде «безвозвратно» и «взаимно», и десятка два глаголов и отглагольных прилагательных. И все какие-то болезненные, вроде «раненый», «ломаный». Существительных вообще почти нет. Только на донышке слипшаяся низкосортная залежь: «керлинг», «серфинг», «допинг»… Будь я хоть Лев Толстой, из этого ничего не слепишь.
