В следующем году в детском санатории, куда я попала из-за участившейся ломоты в коленках, старшая девочка просветила нас, девочек помладше. Ужас от отвратительной механики любви улегся за несколько месяцев, и литература повернулась ко мне еще одной гранью. «Пестрые рассказы» Элиана, «Декамерон» и всякие грубые французские фаблио стали интересовать меня чрезвычайно. Оставляя, однако, место для Зощенко, Бабеля, Олеши, Катаева и Каверина. И конечно, чуть ли не в первую голову, – для Козьмы Пруткова, Ильфа и Петрова и Гашека. Когда я заканчивала школу, опубликовали ВСЕ. Булгакова, Гумилева, Ахматову («я на правую руку надела перчатку с левой руки» – сердце замирает от волнения).
Не помню, чтобы мои литературные пристрастия изменились за последние полвека. Я по-прежнему люблю Маршака и старинные баллады («ночь была, и было темно, когда вернулся с войны Рено»[15]). По-прежнему испытываю нежность к книгам Стругацких – даже самым простодушным из них, от которых авторы давно и со стыдом отреклись.
Я только научилась извлекать удовольствие из «неприятного». Приучали меня к этому Кафка, Набоков и Умберто Эко. Некоторая читательская изощренность требуется, чтобы прочесть «Остров накануне» и полюбоваться им. Ну что же, за длинную, наполненную книгами жизнь изощренность эту можно приобрести.
Горенштейн, Шишкин, Иличевский – это не легкое чтение. Чтобы отдохнуть и вернуть себе душевное равновесие, я читаю Монтеня, «Записи и выписки» Гаспарова, «Инструмент языка» Водолазкина и «Повести Белкина».
Возле моей кровати стоит этажерка. Я купила ее несколько лет назад. Специально искала не тумбочку, а легкую, необязательную этажерку. Заплатила столько, что можно было купить вторую кровать. Но зачем мне вторая кровать? Мне лучше этажерку.
А на ней, естественно, книжка. Для этого этажерка и куплена. Ну и еще кое-что: графин, серебряный стакан, сигара, бронзовый светильник, щипцы с пружиною, будильник и неразрезанный роман. Это в общем виде. А в частных производных – телефон, часы, очки, зарядное устройство, пульт от телевизора и таблетки. В смысле – таблетка «Эппл» и снотворные тоже, само собой. Но главная там – книжка.
Чтобы удостоиться этого самого почетного места, книжка должна быть очень хорошая. Прекрасная. Желанная.
И вот, допустим, день закончен. Все долги розданы. Кровать приняла меня гостеприимно. Изголовье приятно приподнято, и рука нашарила книгу. И я читаю: «Сила песенно-анакреонтической «французской» традиции в семантике русского языка…» Это очень интересно. Нет, серьезно! Я впитываю каждое предложение, радуюсь пояснениям и примерам и вдруг обнаруживаю, что блудливая левая рука нашарила на этажерке пульт от телевизора и нажала красную кнопочку. Я еще читаю интересное, а телевизор уже бубнит что-то постылое, которое постепенно отнимает внимание от любимой книжки, и книжка полуприкрыта и заложена на сорок восьмой странице пальцем, а глаза смотрят на экран, и отупение охватывает мою бессмертную душу. В удачном случае неспящее сознание скоро положит этому конец. Пальцы пробегутся по каналам, рассудок выберет тишину, и пульт вернется на этажерку. И книга тоже. А в руках окажется что-нибудь простое и милое. Вроде Монтеня, или Шамфора, или Шалева.
Книга полежит на заветном месте пару месяцев и, прочитанная до середины, переместится на почетную позицию над письменным столом.
А среди ночи засветится эппловский планшет с каким-нибудь нескучным, но и не совсем простым текстом Донны Тартт, или, может быть, Кристофера Джона Сэнсома, или Сары Дюнан. Эти книги точно и скоро будут дочитаны до конца. А те будут укоризненно смотреть на меня с полки. Их там с десяток – Мамардашвили и последние вещи Эко, и стихи, которые я люблю, но не плотской любовью, а любовью ума, и Пуанкаре «О науке», и еще кое-что, о чем даже неловко говорить.
Я виновата перед вами, дорогие мои, обманутые и не дочитанные до конца! Я легкомысленна и неосновательна. И непоследовательна. Простите ли вы меня?
Есть речи – значенье темно иль ничтожно, Но им без волненья внимать невозможно…
Можно написать рассказ (или роман – кто что любит), в котором положительный герой, отбросив со лба упрямую прядь, скажет собеседнику: «Жить надо по совести! Не подличать! Не брать чужого! Ах да… еще помогать слабым».
Когда-то, во времена Фонвизина, это была истинная цель литературы – научить добродетели. Автор знал, что хорошо и что плохо, а остальные терялись в догадках. Читатель с восторгом упражнялся, отличая правильные максимы от ложных. А чтобы он случайно не запутался, положительному герою с намеком давали имя «Правдин». А отрицательному – Скотинин или Вральман. И когда в финале пьесы Стародум, указывая на рыдающую старуху, говорил удовлетворенно: «Вот злонравия достойные плоды!», зрителя не мучил когнитивный диссонанс. Добро и зло выступали в дигитальной форме. Главным нравственным принципом был «принцип исключенного третьего».
