Меня зовут Фрэнк Шоу, я зарабатываю тем, что составляю контракты. Для меня это занятие вовсе не повод для гордости. В минуты уныния мне кажется, что я несу гибель значительной части человечества. В прошлом было принято скреплять заключенную сделку рукопожатием. А я заменяю рукопожатие дорогими чернилами. Вместо человеческого соприкосновения — бездушная бумага. Если антиматерия есть противоположность материи, то я — противоположность доверию, я — антидоверие, темная сила, нацеленная на уничтожение присущих живому человеку свойств: веры, надежды и способности удивляться. Короче, я — специалист по корпоративному праву.
Мои обязанности сводятся главным образом к составлению текстов, которые печатаются мелким шрифтом, поэтому я стою на одной из последних ступенек карьерной лестницы. Мою роль как законника можно сравнить с той, что в мужской парикмахерской выполняет подмастерье, подметающий усыпанный волосами пол. Вспомните: не далее как сегодня, покупая что–то в интернете, вы, скорее всего, не прочитали составленные мной условия договора и сразу кликнули «Согласен»; или не глядя подписали контракт, отдав контрагенту свои права, жизнь или фунт своей плоти[4].
Составленный мной современный страховой полис я считаю настоящим шедевром. Тогда я только–только окончил юридический факультет, и мой блестящий ум еще не отупел. Гениальность документа заключается в его невыносимой занудливости. Мало кто способен прочитать его целиком, а уж абзацы, набранные мелким шрифтом, никто даже не просматривает. Вот этой–то петелькой я вас и удавлю: страховой полис вам представляется золоченой сеткой безопасности — она якобы подхватит вас в случае житейских невзгод, но мой отточенный петит порвет эту сетку в клочья. Если, по присловью, дьявол кроется в деталях, то тексты за него сочиняю я, я же печатаю предупреждения и оговорки таким мелким шрифтом, что буквы невозможно разглядеть. А когда разглядите, будет уже поздно[5].
В справедливости этих слов я убедился на собственном горьком опыте, когда попал в автомобильную аварию. Я очутился на больничной койке, переломанный и изувеченный. 'Тогда до меня и дошло, что условия и оговорки не только составляют суть моей работы, но являются еще и сводом жестких правил, гарантирующих мне жизнь. В больнице, однако, мне было не до страхового полиса. Я сознавал одно: со мной случилось страшное.
Я очнулся и увидел людей — они уверяли, что приходятся мне родней и что у меня все будет хорошо.
Пытаясь объехать правду на кривой козе, окутать реальность плотной завесой надежды, они беспрерывно твердили:
Я смотрел на позабытых родственников и ясно понимал, что отрицать бесполезно: это напоминало бы бег трусцой на дорожке–тренажере; ты бежишь, а в спину тебе дышит та жуть, которую ты отрицаешь; она не отстает, ждет, когда ты рухнешь без сил, и она зацапает тебя волосатыми лапами. Я знал правду: со мной далеко не все хорошо. Чудище меня все–таки зацапало. Какое–то время я молча лежал в его тесных объятиях. А когда, наконец, заговорил, стало еще хуже.
— Кто вы такие? — спросил я.
— Я твоя жена, припоминаешь? — сказала одна женщина.
Мой второй вопрос пресек уверения, что со мной все хорошо:
— А я кто?
Ответа на него я не знал, поэтому мне было трудно быть самим собой. Хотелось заверить всех, что я — прежний старина Фрэнк, и все хорошо. (Но я же не прежний, и ничего не хорошо.) Сморозив очередную чушь, я, разумеется, сразу увидел, что ляпнул что–то не то. Достаточно было взглянуть на озабоченные лица родственников; они посматривали на меня искоса, будто не могли сфокусировать взгляд из моей физиономии, — всем было неловко слушать, что я несу. Именно в этом и заключалась проблема: я перестал быть собой. (Несоблюдение условий контракта называется
