— Верно, — со смехом подтвердила она. — Любимое присловье Малколма. — Мы пытались его разыскать, но он отправился путешествовать, а куда — бог знает…
Жена продолжала болтать, но я уже не слушал: в ту минуту меня совершенно зачаровала моя собственная рука, а сосредоточиться на двух предметах одновременно я был не в состоянии. (В моем расквашенном мозгу отдел, ведающий концентрацией внимания, был укомплектован хуже всего — там суетился единственный субъект, который лихорадочно составлял список неотложных дел, разматывавшийся позади него, точно рулон туалетной бумаги.)
— …Слушаешь, голова садовая? — вдруг спросила жена и поморщилась: как это ее угораздило ляпнуть такое человеку с тяжелой травмой головы! — А Оскар? Старшего брата помнишь? Оскара?[13] Высокий такой… Он… гм…
Я видел, какого труда ей стоит описать Оскара, и понял, что люди настолько хорошо знают своих друзей и родных, что толком их уже не видят. (Те, в сущности, становятся невидимыми.)
Я же — наоборот, никак не мог сладить с внешними подробностями. Из застлавшего глаза тумана проступали лишь отдельные черты: лысая голова доктора Миллза, черные, собранные в пучок волосы Элис; но не хватало клея, чтобы налепить эти черты на соответствующего человека. Поэтому в моей дурной, опоенной лекарствами преисподней доктор Миллз красовался с пучком черных волос, а у Элис надо ртом причудливо нависал докторский здоровенный нос картошкой. (Существует юридическое понятие
Оскар держал в руке пакетик слив.
— Что, Фрэнклин, опять вздремнул? — спросил он. — Гляди, что я принес. Обычно больным носят виноград. А я тебе слив купил. Тоже, считай, виноград, но гигантский.
Откуда–то потянуло тошнотворной зеленой вонью.
Оскар содрал с пакета наклейку с ценой и скрутил в шарик. Я взял сливу и оглядел ее с восхищением: под тугой кожицей угадывались карминно–малиновые прожилки, уходящие вглубь темной плоти. Меня восхитило совершенство замысла и исполнения.
— Обалдеть можно! — воскликнул я, и Оскар, не отрывая глаз от ценника, рявкнул в ответ:
— А то! Два фунта за горстку слив! Грабеж средь бела дня, мать их!
По моему смущенному виду Элис с Оскаром наверняка догадались, что изумился я вовсе не цене. Они хохотали долго и упорно, так что возникшее вокруг них напряжение временно ослабло[15].
Моя жена с улыбкой сказала:
— Жутко смешно вышло, Фрэнклин.
Когда смех стих — а напряжение снова сгустилось, — опять навалилась мерзкая зеленая вонь. Оскар пристально смотрел на меня, будто ждал, что я скажу что–то важное. Ему явно было не по себе. Я улыбнулся, обнажив обломки зубов; по лицу Оскара скользнула тень отвращения.
— Фрэнклин, ты что–нибудь помнишь про тот маленький эпизод? — спросил он.
Рука жены мгновенно пересекла разделявшую их с Оскаром пропасть и схватила его за колено. Он слегка вздрогнул от неожиданности.
— Что ты плетешь? — сказал я. — Что еще за маленький эпизод? Мне сказали, я попал в автокатастрофу.
Жена улыбнулась — ее рука выпустила колено Оскара, разделявшая их бездна заполыхала с новой силой, — и сказала:
— Ничего, ровным счетом ничего серьезного, Фрэнклин. Перед аварией ты был изрядно утомлен… Утомлен и расстроен, вот и все…
Но накаленное молчание (которое мне виделось фиолетовым воплем) наводило на мысль, что они скрывают от меня истинное положение дел. Измученный пестрой мешаниной, которой потчевали меня сбрендившие органы чувств, Я откинулся на подушку и уставился в белый потолок. Фиолетовый вопль потускнел, зеленая вонь поблекла, и я погрузился в бесцветный сон.
По утрам доктор Миллз первым делом сообщал мне самую свежую информацию о моей физической кондиции, Спустив очки на кончик носа, он с доскональностью анатома описывал удручающее состояние органов моего тела.
