Я глянул в зеркало и не узнал себя: на меня смотрел одутловатый чужак; отекшие, налитые кровью глаза, вместо зубов — редкий штакетник, щеки чудовищно вздулись. Мир, в котором я очутился, был не лучше. Куда ни бросишь взгляд — всюду предупреждения об опасности. Пронзительно верещали аппараты, призывая сновавших по коридорам врачей.
Мой организм то и дело впадал в панику, заставляя меня беспрестанно жать на эту кнопку. Поначалу я так и делал. Кнопку отключили. Тогда я принялся вопить:
Во мне образовалась каша из чувств и гормонов, отчего ужас только нарастал. Авария вдребезги разнесла три банки с этикетками «Печаль», «Радость» и «Безумие», и их содержимое расплескалось, образовав дикую смесь. Мне хотелось смеяться, плакать и визжать одновременно. Вдобавок нервные волокна, прежде шедшие по телу каждый своим путем — к ушам, глазам, носу и рту, — теперь перепутались и сплелись в косицу. В результате если окружающее виделось мне в зеленых тонах, то любая еда на вкус отдавала рыбой, а уши лопались от чьих–то воплей; если же все становилось синим, то я ощущал запах сыра, а в ушах звучала музыка. Доктор Миллз заверил меня, что эта синестезия — всего лишь попытка мозга отыскать новые пути к воспоминаниям о прошлом. Мои разум и чувства пришли в такой сумбур, что однажды, когда доктор Миллз пил кофе и над чашкой поднимался парок, я услышал в нем низкую басовую ноту, пробудившую во мне ответный отклик; с великим смятением я обнаружил, что нспытываю…
Это прилипчивое чувство —
Однажды мы оказались в кафе наедине, и я сказал прекрасной барменше:
— Вы бесподобно варите кофе.
Она улыбнулась. При улыбке губы у нее не утончаются, а, наоборот, становятся пухлее. Когда она стала взбивать молоко в пену, белая крапинка слетела ей на грудь. И тут я отважился на самый необдуманный поступок во всей моей короткой доаварийной жизни: перегнулся через стойку и стер крапинку. По ее виду я понял, что мне не миновать пощечины, и отпрянул; она же обхватила мою голову руками, притянула к себе, будто хотела что–то шепнуть, и принялась покрывать мое лицо поцелуями. То был волшебный миг… Я ощущал ее исполненное любви дыхание — теплое, пряное, отдающее ароматом кофе эспрессо, чувствовал, как тянется ко мне ее тело, а ее груди…[8]
Моя — если верить окружающим — жена, беседуя со мной, заметно нервничала, как и многие навещавшие меня посетители.
Почему? Они что, опасаются, что я их не узнаю? Или каждый надеется сыграть ключевую роль, став тем, чье присутствие волшебным образом отомкнет мою память? А может, они нервничают оттого, что прежде я был отпетым негодяем?
Я почти сразу понял, что никто не расскажет мне, каким я был на самом деле. Когда я спрашивал об этом жену, она отделывалась туманными фразами, которые вполне подошли бы для описания миллионов людей:
— Ты был, да и сейчас остаешься… отличным парнем, веселым, заводным и…
Это очень напоминало мерзкий раздел в бланке заявления о приеме на работу под названием «Черты характера», Я понял, что выяснить, каким человеком я был прежде, по силам только мне самому, и смирился. Ведь суровой правды мне никто никогда не откроет[12].
Тем не менее моя нервная жена мимоходом обронилатаки несколько фраз, благодаря которым я понял, что память у меня не сгинула безвозвратно. (Если моя краткосрочная память теперь походила на выгоревший дотла офис, то резервные копии долгосрочных воспоминаний благополучно хранились на каком–то дальнем складе.) И когда жена обмол. вилась, что у меня есть брат по имени Малколм, из густой мглы пораженного амнезией сознания вдруг выскочили два слова, и я ликующе проорал:
— Твою мать…
