В моей конторе царит смертная тоска. Все друг друга на дух не переносят, но — учитывая Условия трудового договора, — делают вид, что отлично ладят с коллегами. После разоблачения #### я стал приглядываться к окружающим, вникать в деятельность компании, в которой тружусь и которая (пока что) носит мое имя. Постепенно начала проступать ее истинная суть: это гнездилище тупого бюрократического зла. Впрочем, на первый взгляд это не заметно. Мы отлично маскируем характер своей работы. Стены окрашены в веселенькие цвета — чтобы отвлечь посторонних от всеподавляющего мрака конторы. Кое–где в комнатах для приема клиентов стоят обитые фиолетовым плюшем диваны и торшеры с огромными абажурами; обстановка напоминает декорацию к телешоу для подростков. Имеется даже лохматый зеленый ковер (пух налипает на подошвы ботинок, и к концу дня у окружающих может возникнуть подозрение, что я насмерть забил ногами куклу из «Маппет–шоу»). Диваны, ковры и веселенькие цвета — явно для шика, чтобы контора радовала глаз и не вызывала опасений. Но все впустую[70].
Было время, когда я свою работу любил; жестко регламентированный мир договоров был для меня полон смысла. В ту пору я обожал условия и примечания — эти тщательно разработанные письменные правила, по которым, как по рельсам, шла моя идеально упорядоченная профессиональная жизнь. Теперь же работа вызывает у меня отвращение. Как мы разговариваем с клиентами! Будто это боги, спустившиеся с небес, дабы удостоить нас своих насмешек, А мы водим вокруг них хороводы под собственный фальшиво–почтительный речитатив. Случись вам ненароком зайти в офис и услышать непререкаемый тон наших глубокомысленных речей, вы, чего доброго, решите, что мы не сегодня завтра откроем способ исцеления от рака. Ничего подобного. Пользы от нас ноль[71].
Все мы это знаем. Но — молчок. Иначе чары рассеются. Все равно что обрезать веревку, на которой держится наше неверие. Так актер может крикнуть публике: «Хотите знать правду? Все это туфта, чушь собачья. Я не умираю и вдобавок вовсе не торговец».
Мои клиенты как две капли воды похожи друг на друга, поэтому я просто копирую предыдущие контракты, вношу в договор название новой компании и отправляю по указанному адресу. Таким образом, меньше чем за двадцать минут я могу составить десяток договоров для клиентов из десяти разных компаний. Все, моя дневная норма выполнена. Что дальше? Дальше я тупо смотрю в предстоящую бездну вре мени — бесконечно тянущиеся часы. Вот она, голая правда, Вырезаю, вставляю — и тем зарабатываю на жизнь. Такая работа опостылела бы даже обезьянам. Я — шимпанзе–законник. Однако, хотя мы и обезьяны, не хочется, чтобы у вас создалось впечатление, будто мы ни на что не влияем. Мы — обезьяны, забравшиеся в пусковой бункер ядерных ракет, В один прекрасный день мы чисто случайно наберем верный код и — кирдык всему миру. Может быть, уже поздно принимать меры. (А может быть, я опять попусту драматизирую ситуацию.) Мы живем во времена корпораций; папа с гордостью называл Условия и Примечания
Мальчишкой я обычно подыскивал себе летом какую, нибудь работенку, и однажды папа предложил мне внимательно прочитать контракт и всюду вместо названия предыдущей компании внести наименование другого клиента, Я заменил. Это было проще простого. Плевое дело.
Но допустил ощибку.
Прошляпил. И в новый договор вкралось название той, прежней компании. Папа пришел в бешенство. Если бы клиент подписал этот договор, орал он, документ потерял бы законную силу! Одна–единственная ошибка, одно слово перечеркнуло бы контракт навсегда. Папа потерял бы договор, клиента, и репутация нашей фирмы была бы подорвана.
И все — из–за одного крошечного словечка.
Мне вспомнились дохлые мухи, кучками валявшиеся на полу возле моего стола. Не прихлопнутые в лепешку, а кругами лежавшие на ковре. Жутковатое зрелище. Интересно, думал я, с чего это они так дружно сдохли? И предположил, что мухи покончили жизнь самоубийством. Влетев в контору, они просто утратили волю к жизни. Взмыли под потолок, развернулись, сложили крылышки и отчаянно устремились вниз, в объятия смерти.
