Мелким шрифтом полностью

Контракт расползался на глазах; «твою мать, твою мать!» — бормотал я.

Вот оно, название напасти: Бумагофобия, страх перед документом.

Надо было проверить этот диагноз; я подошел к принтеру, взял два–три чистых листа и уставился на них — никакой реакции, ни малейшего намека на панику. Я спокойно трогал листки, нюхал, комкал — и ничего похожего на страх не испытывал. Стало быть, никакой бумагофобии у меня нет.

Но стоило мне глянуть на оружейный контракт, пробежать глазами условия договора, и голова тут же начинала кружиться, по телу бежала нервная дрожь.

Значит, дело не в бумаге. Не в бумаге как таковой. Дело в напечатанных на ней словах. У меня развился навязчивый страх перед словами, особенно перед предупреждениями.

Но одного понимания проблемы оказалось мало; от не. Го даже стало хуже. Несколько дней спустя я пошел обедать, и по дороге кто–то сунул мне в руку полиэтиленовый пакетик с бумажными платками.

Я машинально взял и поблагодарил.

Но обернувшись, увидел, что на шее у дарителя болтается крест, а на лице застыла улыбка: ага, небось какой–нибудь свидетель Иеговы. Я мельком взглянул на пачку платков и заметил налепленный на другой ее стороне клочок бумаги с надписью: «Жизнь трудна, но ты противься греху, иначе гореть тебе в аду. Иисус Любит Тебя».

Я выронил платки и прислонился к стене ближайшего дома перевести дух: в висках стучало, я едва дышал.

Вот тут до меня окончательно дошло, что после той трагедии с развороченной больницей у меня развилась настоящая, изнурительная фобия. У которой еще нет научного названия. И я изобрел слово, которое, пожалуй, точнее всего передает мой навязчивый страх перед длинными словами: гиппотомонструозесквипедалиофобия[146].

С того дня моя фобия только усиливалась и вскоре вышла из–под контроля. Выпадали особо тяжкие дни; вскоре я заже перестал замечать на улицах знак «Стоп» и прочие дорожные знаки, а в Лондоне пренебрегать ими очень опасно; несколько раз я чудом избежал верной смерти.

Я пребывал в великом смятении. Утратил уверенность в себе. И сознавал одно: в мире порядка нет и никогда не было; впервые в жизни я ощутил, каково это — оказаться на грани безумия.

— А ты все носишь отцовские часы, — заметил Даг.

Я посмотрел на элегантные часы у себя на запястье иответил:

— Они пережили аварию лучше меня. Вообще ни царапинки.

— Красивые.

— Да, вот только старые — заводить надо каждое утро, и это, конечно, геморрой.

— А мне как раз нравится, что их надо заводить вручную, — сказал Даг. — Что–то в этом есть. Может, звучит глупо, но, когда я завожу часы, я представляю себе, что мой день — это что–то вроде старой игрушки, и вместе с часами я завожу и его. Мне нравится, как твои часы тикают — замечательный звук. Не то что эти унылые электронные — глотают мгновения твоей жизни молча, не утруждаясь предупредить тебя, что время–то проходит. А у часов твоего отца чудесный звук — как будто блюзмен тихонечко так, ногой в мягкой туфле, отбивает такт уходящему времени. Я однажды сказал это твоему отцу, и он посмотрел на меня как на чокнутого.

— Могу себе представить, — сказал я. — Он, скорее всего, вообще не понял, о чем вы.

— Он понимал больше, чем ты думаешь, — возразил Даг. — Мы с твоим отцом как–то понесли эти часы на Пикадилли — к одному сумасшедшему мастеру, починить. Твой отец радовался, как ребенок, когда тот вытаскивал блестящие шестеренки и вставлял их обратно. Подозреваю, мы последнее поколение, которое чинит, а не выбрасывает вещи. Твоего отца восхищала сама мысль, что часы можно чинить бесконечно, что они смогут пережить нас всех. В нем было больше от поэта, чем ты можешь даже предположить, Твой отец был выдающимся юристом, но и сердцеу него тоже было выдающееся.

— Ух ты, — только и сказал я, совершенно ошарашенный этим откровением и немного — возникшей перед глазами картиной: мой отец восхищенно смотрит на блестящие шестеренки в часах.

Даг сказал:

— Я заказал тебе еды. Надо перекусить. Сейчас смотаюсь вниз и принесу сэндвич с беконом. Еще я попросил барменшу сделать твой любимый кофе — капучино, правильно?

Даг ушел, и я поднес отцовские часы к уху. Негромкое «тик–так» успокаивало. Задолго до моего рождения этот непритязательный звук отмерял время жизни моего отца, а до этого — его отца. А сейчас отмеряет мое. После папиной смерти я был так зол на него и на его оговоренное условие — когда Оскар сочтет приемлемым! — что зашвырнул часы в ящик комода. Я пытался — так, как это умеют только избалованные неблагодарные дети, — бросить вызов мертвецу.