Свет Солнца достигает Земли за восемь минут, хотя от светила ее отделяют девяносто пять миллионов миль. Столько же времени я потратил на осознание ситуации.
Пробив тонкую блестящую пленку логических аргументов, эта мысль погрузилась в мутные воды сомнения; до меня стало доходить, что такая версия не столь уж нереальна, как мне казалось поначалу.
— Элис, слышишь меня? Черт бы побрал эти телефоны!.. — неслось из трубки. Я отключил мобильник.
Неужели такое возможно?
За моей спиной?
И на каждый вопрос тихий голосок в моих ушах терпеливо повторял: да.
Неужто я настолько глуп — не замечал, что творится у меня под носом?[184]
Не в этом ли, по большому счету, суть всех древнегреческих трагедий? Или — что гораздо хуже — дневных сериалов для домохозяек?[185]
Выходит, я вел себя, как абсолютный, законченный, клинический идиот?[186]
Потом, гораздо позже, я понял, что в том и заключается самая позорная сторона моего положения — статус рогоносца. Условия и состояние обманутого мужа открываются ему не быстрее, чем откровения — начинающему буддисту; понастоящему процесс осмысления тянется долго, мучительно, — подобно невероятно медленной проявке поляроидного снимка. Но, как бы долго этот процесс ни тянулся, он ставит на тебе неизгладимую печать — ее не смыть ничем.[187]
Но все это было еще впереди. А в тот миг я сидел на стуле в полном обалдении, не в силах поверить, что это — правда. Выходит, моя и без того весьма жалкая жизнь станет совсем невыносимой. (А разница между
Я набрал номер Оскара и сказал:
— Ты только что звонил Элис, предлагал переспать с ней. С чего это?
— Что? Ничего подобного, я просто не туда попал. Разве это телефон Элис?
Я полагал, что по голосу сразу пойму: Оскар врет, но он говорил очень спокойно, без тени волнения. Может, это все–таки правда.
И тут Оскар отпустил шуточку:
— Ты же сам знаешь, мы с Элис не очень–то ладим. Уж ты, братишка, не обижайся, но я к ней даже с твоей пушкой и то не подошел бы, ей–богу.
— Хрен ты моржовый, — бросил в ответ я.
На самом деле он меня убедил.
Ничего необычного в его словах и тоне не было; он не суетился, отвечал слегка раздраженно, и тем только подтверждал мою версию: Оскар не врет. Брат изумлялся, но не возмущался; и говорил очень убедительно. Пришлось согласиться: да, я проявил маниакальную подозрительность.
Чтобы Оскар и Элис?.. Нет, такого просто не может быть, Исключено.
Я уже собрался закончить разговор, и тут Оскар допустил промашку: показал, что врет.
Ои еще кое-что добавил, хотя в обычной ситуации никогда такого не сказал бы:
— Наверно, я не на то нажал; дурацкие мобильники, черт их дери, — пойди разберись в них[188].
Я завел машину, включил дворники, чтобы согнать с капота надоедливую птицу и, пьяный и полубезумный, поехал к конторе жены.
— Чем могу вам помочь? — спросила секретарша.
Позади нее с гигантского фотомонтажа радостно улыбались дети самой разной этнической принадлежности.
— Мне нужно встретиться с женой… то есть я должен повидаться с моей Элис… То есть просто с Элис. Безотлагательно.
— Вы записаны на прием?
— В общем, да. Я ее муж.
— Пожалуйста, подождите здесь.
— Нет, мне ждать не с руки, — отрезал я и с криком «Элис! Элис!» устремился мимо ее стола.
Сначала влетел в помещение с табличкой «Земля», потом в другое, под названием «Ветер»: множество строгих мужчин и женщин в строгих костюмах, пытаясь меня осадить, строго заговорили наперебой:
— Извините, но здесь идет собрание!
— Ладно, извините. Ноу меня, блин, отчаянное положение, Элис! Ты здесь? Элис!
И вдруг сквозь стеклянную перегородку я увидел жену: она сидела на краешке вмонтированной в пол просторной лохани, заполненной пластмассовыми шарами. Даже в этой позиции Элис ухитрялась выглядеть элегантно, хотя впечатление было такое, что ее наполовину проглотило чудище с шарами вместо зубов — персонаж из какой–нибудь детской сказки. Голова у нее слегка склонилась набок — поза уважительного внимания; их специально натаскивают именно так выслушивать тестируемых кандидатов на должность.
