Этой ночью и многими последующими ночами мне снилась женщина. Начиналось всегда одинаково: в углу комнаты поднимался дымок, но не было ни огня, ни жара. Потом облако дыма сгущалось, превращалось в черный шелк, развевавшийся на ветру, и я знал, что это не просто какой-то предмет, а само отчаяние и одиночество во плоти, как будто чувства вдруг овеществились. Постепенно это черное и нематериальное нечто принимало очертания женского силуэта. Она была устрашающе высока ростом, иногда худа, будто изнурена годами, иногда – с выпуклым животом, будто вот-вот разродится новой жизнью, и я знал, что и эта жизнь, пусть даже нагая и бессловесная, будет преследовать меня хоть на краю света. Ее лицо занавешивали черные с проседью волосы, которые напоминали мне галок, следивших за мной с вывески магазина Байеров, и я знал, что эта женщина тоже следит за мной. Потом я просыпался и обнаруживал, что простыни подо мной мокрые, потому что я обмочился от страха, как маленький, – но чувствовал не облегчение, а боль потери. На шестой день я смог поесть, и отец сам застегнул на мне новое зимнее пальто, словно я был еще совсем ребенок («Лучшая шерсть, самая тонкая, соткано на севере. Теперь для Хоффманов все самое лучшее, м?»), и вывел меня подышать свежим воздухом. Когда мы подошли к магазину Байеров, отец потрепал меня по плечу и сказал:
– Видал? Семейство из Гамбурга, вся эта красивая одежда, музыка? Оказались евреями. Это я от герра Новака узнал. Поддельные документы и все, что прилагается. Ну, теперь они в Терезиенштадте со всеми остальными. Рано или поздно свинья все равно завоняет, попомни мои слова.
Дрожа, я заглянул в витрины магазина. Стекло треснуло. Книга с мраморным обрезом лежала на полу переплетом кверху, и ее корешок был порван. Я увидел пустую бутылку из-под уксуса и кусочек белой тряпки. Я попросил увести меня домой.
Месяц спустя, перед самым днем рождения матери, я обмолвился отцу, что ей бы понравился радиоприемник. Я сказал, что слышал, будто приемник можно купить задешево, если знать места, и что герр Новак может знать, где его раздобыть. Но в итоге отец подарил матери новый хлопковый халат, чтобы она могла надевать его, когда метет полы.
Война продолжалась. Я ни с кем не разговаривал, не читал газет, переходил на другую сторону улицы, чтобы не встречать герра Новака, и не выносил общества сверстников. Но однажды Новак сам заглянул к нам в магазин. С собой у него был завернутый в бумагу кусочек пирога, и он ел, а я вытирал крошки с прилавка.
– Каково это – жить в Терезиенштадте? – спросил я. – Иногда мне бывает любопытно.
Я не добавил: «После того, что я натворил», но, думаю, он понял.
– Не волнуйся, юный Хоффман, – ответил он. – Отряд Красного Креста недавно там побывал[12], и что же они обнаружили? Игровую площадку, на минуточку! Классные комнаты и уборные. Банк. Евреи жалуются на скудное питание – по вечерам им постоянно дают консервированные сардины, которые, как по мне, просто вкуснее некуда, на горячем тосте. А ты отощал, юный Хоффман. Я этого не потерплю. Держи кусочек фруктового пирога. Мы с тобой будем приглядывать друг за другом.
Война подходила к концу, и что-то изменилось в самом воздухе Праги. Я даже не заметил этого, как мы не замечаем, что уже наступила зима, пока вдруг не обнаружим, что с утра похолодало. Однажды, выйдя в магазин за оберточной бумагой, я встретил трех мальчишек-чехов. Я слышал, как один из них сказал остальным: «Скоро мы возьмем в руки дубинки и вытурим немцев из нашей страны!» Я безотчетно потянулся к камню, лежавшему в кармане. Что они имели в виду? Чья же это страна, если не моя?
Как-то вечером, валяясь дома без дела, я услышал доносившийся с улицы шум. Несколько мужчин окружили женщину в форме и стаскивали с ее головы фуражку. Эта фуражка была туго приколота к волосам, и они дергали женщину за кудри, а кто-то уже наматывал ее локоны на кулак. Они кричали: «Шлюха! Сучка немецкая!» Потом они исчезли, как будто кто-то подал им знак, а она осталась на крыльце, дрожа и пытаясь надеть фуражку обратно. Две женщины перешли на другую сторону дороги, чтобы не сталкиваться с ней. Я задвинул шторы. Был май сорок пятого года. Мне было девятнадцать.
Потом тьма сгустилась и над семейством Хоффманов. Я был у себя в комнате. Отец занимался счетами, а мать возилась на кухне. Я услышал, как хлопнула дверь и как отец взбежал по ступенькам, а подойдя к окну, увидел, что город накрывает темнота: освещенные окна магазинов и уличные фонари гасли один за другим. Но вдалеке сияли другие огни, красного цвета, горевшие низко над горизонтом, как множество маленьких восходящих солнц. Я спустился вниз. Мать смотрела на духовку.
– Она погасла, – пробормотала она. – Холодная. Скажи отцу. Скажи ему, что все погасло.
