– Ге-ге! это все очень хорошо, – сказал мистер Дин: – однако оно ни мало не изменяет того, что я хотел сказать. Ты действительно скоро можешь забыть твою латынь и другую чепуху, только тогда ты останешься ни при чем. К тому же, эти занятия сделали из тебя белоручку и отучили тебя от грубой работы. И что ж ты знаешь? Начиная с самого простого, ты ничего не смыслишь в бухгалтерии; и любой лавочник, я думаю, считает лучше тебя. Тебе придется начать с самой нижней ступеньки, если ты хочешь подняться в жизни. Какой будет толк забывать то, чему тебя выучили, если ты не выучишься чему-нибудь новому?
Том закусил губу; он чувствовал, что слезы готовы были брызнуть из глаз; но он скорее согласился умереть на месте, чем обнаружить свою слабость.
– Ты хочешь, чтоб я тебе помог найти занятие, – продолжал мистер Дин: – что ж, я не вижу в этом ничего дурного. Я рад тебе помочь. Только вы, молодежь, думаете нынче с самого начала зажить хорошо, да мало работать; вы и не знаете, что надобно долго побегать пешком, прежде чем добиться возможности ездить верхом. Ты никогда не должен забывать своего положение. Что ты? шестнадцатилетний молодец без всяких сведений и ни к чему не приученный. Много найдется вашего брата: вас, что камешков на морском берегу, ни на что негодных. Правда, тебя можно бы отдать куда-нибудь в ученье – к химику какому-нибудь или москательщику: там и латынь твоя, может быть, пригодилась бы…
Том хотел что-то сказать, но мистер Дин махнул рукою и продолжал:
– Постой, постой! дай мне договорить. Ты не хочешь идти в ученье: я знаю… я знаю, вам как бы, этак, поскорей… ты также не захочешь и стоять за прилавком. Но, послушай, если ты попадешь писцом куда-нибудь на контору, тебе придется корпеть там целый Божий день над чернилами и бумагой; там многого не приобретешь и, поверь, ни на волос, не станешь умнее. Свет не состоит из бумаги, пера и чернил; а если ты хочешь сделать себе дорогу в свете, ты должен прежде знать, из чего он состоит. Самое лучше место для тебя было бы где-нибудь на буяне или при каком-нибудь складочном магазине: там бы ты познакомился с настоящим делом, но только тебе бы пришлось там терпеть подчас и холод и мокроту, тебе бы пришлось толкаться со всяким народом, а ты, кажется, слишком изнеженный джентльмен, чтоб согласиться на это.
Мистер Дин остановился и пристально взглянул на Тома, который не без краткой внутренней борьбы отвечал:
– Я согласен на все, что может мне быть полезно впоследствии, сэр, и в этом случае я готов сносить всякие неудобства и неприятности.
– Вот молодец! если только ты будешь в состоянии это исполнить. Но только помни, что дело не в том, чтоб ухватиться за веревку: надобно продолжать ее тянуть. В том и ошибка всех молокососов: вы думаете, что то место и хорошо, где можно ходить в чистом платье и казаться джентльменом. Нет, не так я начинал. Когда мне было шестнадцать лет, моя куртка отзывалась смолою и я не стыдился возиться с сырами. Потому-то я и могу теперь носить тонкое сукно и сидеть за одним столом с глазами первых фирм в Сент-Оггсе.
Дядя Дин щелкнул табакеркой и потянулся.
– Не имеете ли вы, дядюшка, в виду какого-нибудь места, на которое я был бы годен? Я бы желал тотчас же приняться за дело, несколько дрожащим голосом – сказал Том.
– Постой, постой! нам не надобно спешить. Ты не должен забывать, что если я тебя помещу на место, которое ты еще слишком молод занимать потому только, что ты мой племянник, то вся ответственность будет лежать на мне. А другой причины, как та, что ты мой племянник, я не вижу, потому что еще остается увидеть, годен ли ты на что-нибудь.
– Я надеюсь, дядюшка, что никогда не осрамлю вас, – сказал Том, оскорбленный, как и всякий мальчик, когда ему намекают, что нет основания полагаться на него. – Я слишком дорожу своею собственною доброй славою.
– И хорошо делаешь, Том; так всегда должно поступать, и я никогда не откажу в помощи человеку, который так стоит за себя. Здесь есть один молодой человек двадцати-двух лет, за которым я теперь постоянно слежу. Я готов все на свете сделать для него: в нем есть толк – первостатейный счетчик, духом рассчитает вам кубическое содержание чего бы там ни было, и на днях еще открыл мне новый рынок для сбыта шведской коры; он необыкновенно сведущ в мануфактурах, этот молодой человек.
– Я бы всего лучше принялся изучать бухгалтерию – не так ли, дядюшка? – сказал Том, желая выразить свою готовность приняться за дело.
– Да, да, она не может не пригодиться. Но… Ах, Спенсер, вы уже возвратились. Ну, Том, мне кажется, теперь нам нечего более говорить; а мне надобно опять заняться. Прощай, кланяйся матушке.
