– Ах, что вы, сэр! – воскликнула мистрис Теливер, испуганная таким неожиданным результатом ее слов: – я не хочу вам противоречить, однако ж я думаю, что он несколько переменил свой образ мыслей во время болезни; к тому ж он забыл многое, о чем прежде любил говорить. Вам, верно, было бы неприятно, если б он теперь умер, и иметь на совести смерть человека; с другой стороны, люди говорят, что быть несчастью, если дорнкотская мельница перейдет в другие руки: например, вода может прорвать плотину и уйти, и тогда… не то, чтоб я вам желала какого зла, сэр – сохрани Бог! Тем более, что я помню вашу свадьбу, как будто она была вчера; ведь мистрис Уоким была рожденная мисс Клинт – я это знаю, и мой сын, красивый, стройный малый, каких немного, ходил в школу с вашим сыном…
Мистер Уоким встал, отворил дверь и кликнул одного из своих писцов.
– Извините, что я должен прервать вас, мистрис Теливер, но у меня есть дело, которое я должен исполнить; притом же, я полагаю, что вы более ничего не имеете сообщить мне.
– Я только осмелюсь просить вас, принять мои слова к сведению и не идти против меня и моих детей. Я не спорю, что мистер Теливер был неправ в отношении к вам, но он достаточно наказан и есть люди хуже его, которые делают вред другим; он же повредил только себе и своему семейству. Разумеется, это тем более жалко, и я каждый день хожу смотреть на голые полки, на которых стояли мои вещи.
– Хорошо-с, хорошо-с, я приму все это к сведению, – сказал мистер Уоким поспешно, выглядывая через растворенную дверь.
– Кроме того, я попрошу вас, никому не намекать о том, что я приходила переговорить с вами, потому что мой сын, я знаю, рассердился бы на меня, сказав, что я унижалась, а у меня уж и так хлопот довольно и без того, чтоб еще мои дети меня бранили.
Голос бедной мистрис Теливер слегка задрожал при этих словах и, не в силах ответить на «прощайте» стряпчего, она присела и молча вышла из комнаты.
– Когда назначена продажа дорнкотской мельницы? Где предписание? – спросил мистер Уоким у своего писца, когда они остались одни.
– В будущую пятницу, в шесть часов.
– О! ну так сбегайте к Уипшинку – вы знаете? и если он дома, попросите его тотчас придти ко мне; скажите, что у меня до него есть дело.
Когда мистер Уоким вошел в это утро в свою контору, то он вовсе не думал о покупке дорнкотской мельницы; теперь же он составил в уме новый план. Мистрис Теливер подала ему много мыслей, которые он решился немедленно привести в исполнение. Он был один из тех людей, которые могут решиться на все скоро, но без опрометчивости, так как стремление их не выходят из одной постоянной колеи и им не приходится примирять несколько враждебных целей.
Предполагать, что Уоким питал к Теливеру ту же непримиримую ненависть, которую чувствовал к нему этот последний, было бы все равно, что думать, будто щука смотрит на окуня теми же глазами, какими окунь смотрит на щуку. Очевидно, что окунь проклинает щуку за средства, которые она употребляет для своего пропитание, между тем, как щука, вероятно, даже о самом свирепом окуне думает разве только то, что он вкусен, и лишь в том случае, если б она им поперхнулась, может почувствовать к окуню сильную неприязнь. Если б мистер Теливер когда-либо сильно оскорбил стряпчего или повредил бы чем-нибудь его интересам, то Уоким верно не отказал бы ему в чести сделать его предметом своих преследований; но когда мистер Теливер назвал Уокима плутом на обеде во время ярмарки, никто из составлявших практику стряпчего не показал виду, что хочет отнять у него хождение по их делам.
Хотя иногда в присутствии мистера Уокима какой-нибудь балагур-скотопромышленник, подстрекаемый случаем и чрезмерным количеством выпитой водки, думал кольнуть его намеком на духовные завещание старых барынь, но Уоким оставался совершенно равнодушным, зная очень хорошо, что большинство положительных людей было совершенно довольно тем, «что» Уоким был Уокимом то есть человеком, который всегда умел различить: по каким камням следовало пройти через судебную грязь, чтоб не замараться. Человек, наживший большое состояние, имевший великолепный дом с садом в Тофтони и положительно богатейший в околотке погреб с портвейном, мог не сомневаться в общественном мнении. Я даже не совсем уверен, что сам почтенный мистер Теливер, с его общим взглядом на закон, как на арену для боя петухов, при других обстоятельствах, не стал бы разбирать личности Уокима, так как я слышал от людей, много занимавшихся историей, что род человеческий не имеет привычки строго обсуживать поведение великих победителей, лишь бы только их дело было правое. И так Теливер не мог ни в чем быть помехой Уокиму, напротив, он был слабое существо, не раз побежденное стряпчим и постоянно дающее оружие против себя. Совесть вовсе не упрекала Уокима за то, что он сыграл несколько штук с мельником; но, с другой стороны, за что же бы он стал ненавидеть этого жалкого сутягу, этого бешеного быка, запутавшегося в петлю им самим расставленной сети.
