Она кинула все свои старые книги «Виргилия», «Эвклида» и «Альдриха», эти первые, уже покрытые морщинами плоды древа познание; она отвернулась с негодованием от чувства тщеславия разделять мысли мудрецов. В первую минуту рвение она далеко забросила эти книги с каким-то торжеством, полагая, что она возвышалась до того, что в них не нуждается. Если б они были ее собственностью, то она тотчас бы их сожгла, в твердой уверенности, что она в этом никогда не раскаялась бы. Она читала с жаром и часто свои три книги «Библию», «Фому Кемпийского» и «Год Христианина» (уже более не отвергаемого, как книжку с гимнами). Ее голова была полна этими книгами и она знала на память многие места из них. Она слишком горячо желала научиться смотреть на природу, на жизнь глазами ее новой веры, чтоб нуждаться в других материалах для умственной работы. Такие думы и размышление наполняли ее голову когда она сидела за работой, за шитьем рубашек и других замысловатых тряпок, работой, называемой «простой». Особливо для Магги это была вовсе не простая работа; она часто так углублялась в свои мысли, что вшивала навыворот рукав, или тому подобное. Можно было заглядеться на нее, когда она сидела пристально, нагнувшись над своей работой. Новая внутренняя ее жизнь, несмотря на временные вспышки прежних страстей, просвечивалась в ее лице и придавала ему какой-то нежный оттенок, какую-то прелесть чертам и розовым щечкам юной красавицы. Мистрис Теливер с удивлением замечала перемену в своей дочери: ей было непостижимо, почему Магги делалась такой доброй и покорной. Магги часто поднимала глаза с своей работы и постоянно встречала взгляд своей матери. Мать ждала с нетерпением взгляда дочери, полного юности, как будто ее старая жизнь нуждалась в нем, как в живительном свете. Она начинала горячо любить высокую, смуглую девочку, единственную вещь, на которую она могла еще обратить свою привязанность и свои попечение. Магги потому, несмотря на все свое аскетическое желание лишить себя всякого украшение, должна была согласиться, чтоб мать даже заботилась о ее волосах, и даже позволить сделать из ее густых, чудных волос корону на голове, по тогдашней безобразной моде.
«Доставь хоть это удовольствие своей матери» говаривала мистрис Теливер; «довольно я, кажется, возилась с твоими волосами». Магги, с радостью пользуясь всяким случаем, чтоб утешить и успокоить мать, согласилась охотно носить такое суетное украшение, но никак не хотела, при всем том, поглядеть на себя в зеркало в этой короне и старых, изношенных платьях. Мистрис Теливер любила по временам обращать внимание мужа на маггины волосы или на другие ее непредвиденные качества. Он всегда резко – отвечал: «Я знал гораздо прежде, что она будет за девочка: это для меня не новость. Но, право, жаль, что она не хуже; она будет, верно, заброшена и не найдет себе достойного мужа».
Утонченность маггина ума и ее красота возбуждали постоянно в нем унылое чувство. Он терпеливо сидел и слушал, когда она читала или говорила ему наедине о том, что несчастье часто обращается в Благословение Божие. Он принимал это как выражение сердечной ее доброты и несчастья делались ему еще нестерпимее, ибо они уничтожили всякую надежду ее на счастливую жизнь. В уме, обращенном на один предмет, обремененном неудовлетворенным чувством мести, нет места другим чувствам. Мистер Теливер не желал духовного утешение – нет он жаждал освободиться от позорных долгов и отомстить врагу.
Семейная гостиная была продолговатая комната с окошками на обоих концах; одно из них выходило на усадьбу и вдоль Рипиля до берегов Флоса, а другое на мельницу. Магги сидела с работой у второго окна, когда она увидела, что мистер Уоким въезжал на двор, как обыкновенно, на своей красивой вороной лошади, но, против обыкновение, не один: его сопровождал кто-то завернутый в плащ и на хорошеньком пони. Магги не успела придти к сознанию, что это Филипп возвратился, как уже они поравнялись с окном и он дотронулся до своей шляпы, между тем как отец его, искоса подметив это движение, взглянул на них, быстро повернувшись к ним лицом.
