– Знаете ли, Бесси, Пулет бережет все мои склянки с лекарствами? – сказала мистрис Пулет. – Он ни одной не хочет продать. «Пусть люди посмотрят на них, говорит он, когда я умру». Уже две полки в длинной кладовой уставлены ими; но, прибавила она, начиная плакать: – хорошо было бы для меня, если б удалось дойти до трех; пожалуй, я еще умру прежде нежели покончу последнюю дюжину. Коробочки от пилюль в шкафу, в моей комнате – не забудьте этого сестра; от припарок ничего не осталось показать, разве только одни счеты.
– Не говорите, пожалуйста, про вашу смерть, сестра! – сказала мистрис Теливер. – Как вы умрете, кто тогда рассудит меня с сестрою Глег, и потом вы только можете помирить ее с мистером Теливер. Сестра Дин никогда не держит моей стороны, да и нечего на нее рассчитывать, если б она и стояла за меня, она вечно говорит как женщина с хорошим состоянием.
– Вы знаете, Бесси, муж ваш такой несграбный, – сказала мистрис Пулет добродушно, растрагиваясь за свою сестру. – Никогда не почтит он нашей семьи, как бы должно, и дети пошли в него: мальчик такой шалун, бегает от своих теток и дядей; а девочка грубиянка и смуглая такая. Это уж ваше несчастье. Жаль мне вас; Бесси, вы всегда были моя любимая сестра и всегда нам нравились одни и те же образчики.
– Я знаю, Теливер вспыльчив, и всегда такие выражения употребляет, – сказала мистрис Теливер, утирая одну слезинку в уголку глаза: – но я убеждена, он мне не станет поперечить, если я радушно буду принимать родных с моей стороны.
– Я не намерена, Бесси, представлять вашего положения хуже, нежели оно есть, – сказала мистрис Пулет с состраданием. – Я уверена, и без того вам будет довольно заботы; у вашего мужа еще на руках нищая сестра с кучею детей, и говорят, он такой сутяга. Убеждена я, он и вас нищей оставит, как умрет. Чужим я этого говорить не стану.
Перспектива такого положение далеко не была отрадною для мистрис Теливер. Воображение ее трудно поддавалось впечатлением, но она видела всю неприятность своего положение, когда другие находили его неприятным.
– Право, сестра, я не знаю, что мне делать, – сказала она, как бы опасаясь, что предвещаемые несчастья будут зачтены ей в справедливое воздаяние. – Какая женщина более меня старалась о своих детях? В Благовещенье, как была у нас чистка в доме, я все занавески у кроватей переменила и работала за двух; потом я сделала последнюю калиновую водянку – ну, просто на славу! Я всегда подаю ее вместе с хересом, хоть сестра Глег и говорит, что я мотовка. Люблю я опрятно и приодеться, а не ходить пугалом дома. Ну, что ж? по крайней мере никто в целом приходе не скажет, чтоб я злословила кого или сплетничала; никому не желаю я зла; и кто пришлет мне пирог с свининою, тот не останется, Конечно, в накладе, потому что мои пироги хоть прямо на выставку против всех соседей; а белье все мое в порядке: умру я завтра – мне не будет стыдно. Ни одна женщина более этого не в состоянии сделать.
– Да, ведь, это все напрасно, Бесси, вы сами это знаете, – сказала мистрис Пулет, держа голову на сторону и устремив патетический взгляд на сестру: – если муж ваш спустит свои денежки, продадут все ваше добро с аукциона и купят вашу мебель чужие люди, отрадно, по крайней мере за них, что вы ее держали так чисто. А белье-то с вашею девичьею меткою, разойдется оно по всей стране. Да, это будет горе всему нашему семейству.
Мистрис Пулет медленно покачала головою.
– Что ж мне делать, сестра? – сказала мистрис Теливер. – Мистеру Теливер не станешь указывать; хоть пойти мне к попу, да у него поучиться, что говорить мужу. Да я и не беру на себя, как располагаться деньгами. Никогда я не могла вмешиваться в дела мужские, как сестра Глег.
– Пожалуй, в этом вы на меня похожи, – сказала мистрис Пулет: – и я думаю гораздо было бы приличнее, если б Джен приказывала чаще вытирать свое зеркало – оно было все в пятнах на прошедшей неделе – вместо того, чтоб учить людей, у которых более, чем у ней дохода, как распоряжаться им с своими деньгами? Но мы с Джен во всем шли наперекор: она всегда носила полосатые материи, а мне нравились пятнышки. Вы, Бесси, также любили пятнышки; у нас всегда с вами был один вкус.
Мистрис Пулет, растроганная таким воспоминанием, смотрела на свою сестру патетически.
– Да, Софи, – сказала мистрис Теливер: – я помню, у нас было одинаковое платье с белыми пятнышками по голубому полю; у меня остался от него кусочек в моем лоскутном одеяле. И если б вы побывали у сестры Глег и уговорили ее, чтоб она помирилась с Теливером, я бы так была вам благодарна. Вы всегда были мне доброю сестрою.
– Оно было бы лучше, если б сам Теливер зашел да помирился с нею, – сказал бы, что ему-де жаль, что он погорячился. Чего тут нос подымать, если он занял у ней деньги, – сказала мистрис Пулет, которую пристрастие не ослепляло до того, чтоб она позабыла уважение, следующее людям с независимым состоянием.
– Что об этом толковать! – сказала бедная мистрис Теливер, почти с сердцем. – Если б я на коленях умоляла Теливера, то он никогда не унизится до этого.
