Но Магги настаивала, что позволительно кричать, когда что-нибудь очень болит, и со стороны людей было очень жестоко не выносить криков. Ей хотелось узнать, имел ли Филоктет сестру и отчего не осталась она с ним на пустынном острове, чтоб ухаживать за ним?
Однажды, вскоре после того, как Филипп рассказал эту историю, он и Магги сидели вдвоем в классной комнате, пока Тому перевязывали ногу. Филипп занимался своими уроками, а Магги, походив по комнате и, не принимаясь ни за что, потому что скоро ей можно было идти опять к Тому, подошла к Филиппу, и облокотясь на стол возле него, смотрела, что он делал. Теперь они были старыми друзьями и не стыдились друг друга.
– Что вы читаете теперь по-гречески? – сказала она. – Это стихи. Я могу это распознать, потому что строчки такие короткие.
– Это про Филоктета, хромого человека, про которого я вам вчера рассказывал, – отвечал он, опершись головою на руку и смотря на нее, как будто ему вовсе не было досадно, что его прервали. Магги оставалась в прежнем положении, облокотившись обеими руками и передвигая свои ноги, между тем черные глаза ее бросали неопределенный, мечтательный взгляд, как будто она совершенно забыла и про Филиппа и про его книгу.
– Магги, – сказал Филипп, минуту или две спустя, по-прежнему облокотившись и продолжая смотреть на нее: – если б у вас был такой же брат, как я, любили бы вы меня, как Тома?
Магги вздрагнула, выходя из задумчивости, и – сказала:
– Что?
Филипп повторил свой вопрос.
– О, да; более, – отвечала она. – Нет, не более; я не думаю, чтоб я могла любить вас более Тома; но мне было бы вас так жаль, так очень жаль.
Филипп, покраснел. Он хотел знать, любила ли бы она его при всем его безобразии; и все-таки, когда она ему открыто намекнула на него, ему неприятно было ее сожаление. Магги, как ни была она молода, почувствовала свою ошибку. До сих пор она по инстинкту вела себя так, как будто она не замечала безобразия Филиппа. Ее собственная чувствительность и опытность, посреди домашних пересудов, достаточно ее научили этому, как будто ею руководствовало самое окончательное воспитание.
– Но вы так способны, Филипп, вы можете петь и играть, прибавила она потом быстро. – Я бы желала, чтоб вы были моим братом, я так вас люблю и вы оставались бы со мною дома, когда Том уходил, и учили бы меня всему, и по-гречески – не так ли?
– Но вы скоро уедете и поступите в школу, Магги? – сказал Филипп: – и тогда вы забудете про меня и не станете даже обо мне думать. И потом, если мы встретимся, когда вырастите, вы и не обратите на меня внимание.
– О, нет! я уверена, я не забуду вас, – сказала Магги, серьезно покачивая головою. – Я никогда ничего не забываю, и в отсутствии я о всех думаю. Я думаю и про бедного Яна: у него нарост в горле; и Лука говорит, что он околеет. Не говорите только этого Тому: его это расстроите. Вы никогда не видали Яна, такая это странная собачонка, никто его не любит кроме меня и Тома.
– Любите ли вы меня столько же, сколько Яна, Магги, – спросил Филипп, печально улыбаясь.
– О, да! разумеется, – сказала Магги, улыбаясь.
– Я вас очень люблю, Магги, я никогда вас не забуду, – сказал Филипп: – и когда я буду очень несчастлив, я всегда буду о вас думать и желать, чтоб у меня была сестра с такими глазами, как у вас.
– Отчего вам нравятся мои глаза? – спросила Магги, не без удовольствия.
Только отец ее, она слышала, отзывался про них с похвалою.
– Не знаю, – сказал Филипп: – они не похожи на другие глаза. Они, мне кажется, силятся говорить и говорить с любовью. Я не люблю, когда другие глядят на меня; но мне так приятно, Магги, когда вы на меня смотрите.
– Я думаю, вы любите меня более, нежели Том, – сказала Магги печально; потом, подумав, как бы она могла убедить Филиппа, что она его также любит, хотя он и был горбат, она – сказала:
– Хотите, я вас поцелую, как я целую Тома?
– О, да! меня никто не целует.
Магги, обняла его и поцеловала с любовью.
– Вот вам! – сказала Магги: – и я всегда буду вас помнить и целовать, когда мы встретимся. Но теперь я пойду от вас: я думаю, мистер Аскерн уже перевязал ногу Тома.
Когда отец приехал вторично, Магги – сказала ему:
– Филипп так любит Тома; он такой способный мальчик, и я очень люблю его. И ты, Том, ведь, его любишь? Скажи, что ты его любишь, прибавила она умоляющим голосом.
Том покраснел, взглянув на отца, и сказал:
– Когда я оставлю школу, отец, я с ним не буду знаться; но мы с ним помирились во время моей болезни. Он выучил меня играть в шашки и я его обыгрываю.
– Хорошо, хорошо! – сказал мистер Теливер: – если он с тобою добр и ты будь добр к нему. Он бедный-горбун и весь пошел по своей матери. Но только не слишком дружись с ним: в нем также есть и отцовская кровь. Ей-ей! и серый жеребенок под час лягнет не хуже вороного жеребца.
