Том, совершенно-счастливый, найдя себе зрителя своих воинственных подвигов даже в лице Магги, продолжал со всею силою выделывать все приемы, как этого должно было ожидать от герцога Уэллингтона.
– Том, я этого не могу вынести, я закричу! – сказала Магги, при первом движении палаша: – ты заколешься; ты отрубишь себе голову.
– Раз – два! – сказал Том решительно, хотя на двух, кисть у него задрожала: – три, вышло еще слабее и палаш теперь опустился. Магги закричала: палаш упал острием на ногу Тома и, минуту спустя, он сам повалился. Магги слезала с постели, продолжая кричать, и вдруг послышались шаги, приближавшиеся к комнате. Мистер Стеллинг пришел первый из своего кабинета сверху. Он нашел обоих детей на полу. Том впал в обморок и Магги трясла его за ворот курточки, продолжая кричать. Бедное дитя! она думала, что он умер, и все-таки она трясла его, как будто надеясь этим возвратить его к жизни. Чрез минуту она рыдала от радости, потому что Том открыл глаза: она не могла еще сожалеть о его больной ноге: она была так счастлива его оживлением.
Бедный Том героически выдержал свою боль и решился сказать про Паультера, сколько это было неизбежно; пять шилингов остались тайною даже для Магги. Но на сердце у него была страшная тягость, такая страшная, что он не смел даже сделать вопроса, опасаясь услышать роковое «да». Он не смел спросить доктора иди мистера Стеллинга: «буду ли я хромать, сэр». Он достаточно владел собою, чтоб не кричать от боли; но когда его нога была перевязана и он остался один с Магги, сидевшею у его постели, они оба начали плакать, положив свои головы на одну подушку. Том думал про себя, что он будет ходить на костылях, как сын кузнеца; а Магги, неугадывавшая, что у него было на уме, плакала для компании; ни доктору, ни мистеру Стеллингу не пришло в голову предупредить эти опасение Тома и обнадежить его отрадными словами. Но Филипп высмотрел, когда доктор ушел и, отведя в сторону мистера Стеллинга сделал ему именно тот самый вопрос, которого не решался предложить Том.
– Извините меня, сэр, мистер Аскерн не говорит, что Том будет хромать?
– О, нет, нет! – сказал мистер Стеллингь: – только на время.
– Как вы думаете, сэр, говорил он это Теливеру?
– Нет, об этом ему ничего не было говорено.
– Могу я пойти и сказать ему об этом, сэр?
– Конечно, теперь вы мне напомнили: пожалуй, он еще тревожится этим. Подите в его спальню, только не делайте шума.
Филиппу сейчас пришло в голову, когда он услышал про этот случай «не будет ли Теливер хромать? Тяжело это будет для него, и непрощенные до сих пор оскорбление Тома теперь были сглажены сожалением о нем. Филипп чувствовал, что состояние отчуждение теперь миновало, что страдание и грустное лишение сближало их. Его воображение не останавливалось на внешности несчастья, на будущем его влиянии на жизнь Тома; но ему живо представилось, что чувствовал Том: ему было только четырнадцать лет, но эти годы возросли среди сознание тяжелой участи.
– Мистер Аскерн говорит, что скоро вы совсем выздоровеете, Теливер, – сказал он робко, подходя тихо к постели Тома. – Я сейчас спрашивал у мистера Стеллинга и он говорит, что вы будете ходить так же хорошо, как и прежде.
Том посмотрел, задержав на минуту дыхание, как это бывает от внезапной радости; потом он вздохнул и взглянул своими голубо-серыми глазами прямо в лицо Филиппу, как не делал он этого слишком две недели. Это известие только открыло Магги возможность несчастья, о котором она прежде не думала и она прони кла к Тому и снова начала плакать.
– Не будь такая глупая, Магги, – сказал Том нежно, чувствуя опять свою храбрость: – я скоро буду здоров.
– Прощайте, Теливер, – сказал Филипп, протягивая свою крошечную руку, которую Том сейчас же сжал своими массивными пальцами.
– Послушайте, Уоким, – сказал Том: – попросите мистера Стеллинга, чтоб он вам позволил иногда приходить сюда посидеть со мною, пока я оправлюсь: вы мне будете рассказывать про Роберта Брюса, что вы знаете.
После этого Филипп проводил все время, свободное от классных занятий, вместе с Томом и Магги. Том по-прежнему любил слушать военные рассказы; но он теперь сильно стоял за факт, что все эти великие воины, совершившие удивительные подвиги и выходившие невредимыми, были одеты в латы, которые, по его мнению, облегчали бой. Он никогда не повредил бы своей ноги, если б она была обута в железо. С большим интересом он слушал новую историю Филиппа про одного человека, у которого была жестокая рана в ноге и который кричал так ужасно от боли, что его друзья не могли этого выдержать и высадили его на берег на пустынный остров, оставя ему какие-то чудесные ядовитые стрелы, чтоб убивать ими животных себе в пищу.
– Вы знаете, я вовсе не кричал, – сказал Том: – и я надеюсь, у меня нога болела так же, как и у него. Кричат только трусы.
