С каждым шагом Микель чувствовал смутную тревогу. Все в королевстве знали, что король Джул много лет тяжело болен и прикован к кровати, так что шерьер никак не мог взять в толк, к чему вся эта драма.
– Неужели его величество настолько плох? – рискнул спросить он.
– О, дружище, ты даже не представляешь насколько, – горько усмехнулся Реми.
Услышав это снисходительное, безликое «дружище», Микель невольно поежился. Ступеньки закончились, и юноши оказались в просторном зале, лишенном окон. Единственным источником света служили стены, инкрустированные тусклыми голубоватыми минералами, незнакомыми шерьеру. Комната была пуста. В дальнем углу возвышалась резная дубовая кровать под тяжелым бархатным балдахином.
Шерьеру показалось странным, что самый важный в королевстве человек затворился в мрачном сыром подземелье, подобном тюрьме. Вслед за спутником он подошел к пологу. Реми еще раз обернулся, посмотрел в его сосредоточенное лицо. Хмыкнул – и отдернул ткань.
Микель охнул:
– Как это понимать?
На идеально разглаженной белоснежной шелковой простыне никого не было. Ложе пустовало.
Реми опустился на край постели и похлопал рядом с собой, призывая Микеля присоединиться.
– Мне едва исполнилось десять, когда аппарейцы отравили отца. Яд был сильным. Лекарю удалось замедлить его действие, но и только. Отрава постепенно проникала все глубже, разрушая органы один за другим. Отец медленно умирал целых три года.
– Но… В таком случае ты правишь страной с… Десяти? Двенадцати?
– Да, мне рано пришлось повзрослеть. Мы с матерью и отцом все обсудили и решили, что никто не должен знать о его кончине до моего вступления на трон. Иначе регентом назначили бы кузена, а уж он точно нашел бы способ избавиться от досадной помехи. После смерти отца мы с матерью и лекарем положили его тело в ладью, сожгли и пустили по реке. Затем объявили, что король тяжко болен. Сослались на мнение лекаря, что недуг не позволяет отцу видеться с людьми, которые не связаны с ним кровным родством. Потому все приказы будут передаваться через меня. Пока все думали, что монарх жив, убивать наследника не имело смысла. Хотя за эти годы твой достойный отец предотвратил с десяток покушений на мою жизнь и втрое больше попыток добраться до короля Джула. Но я не вправе жаловаться. Моя жизнь не была плохой. Я уважал отца и любил мать. Все, что я делал эти годы, я делал по собственной воле. Я дал отцу обещание, что сберегу его королевство, его народ, даже если это будет стоить мне жизни.
– Или свободы, – тихо сказал шерьер.
– Замолчи. – На лице Реми отразилась боль.
– Мы что-нибудь придумаем, – пообещал Микель.
– Надо потянуть время, – произнес Реми. – Пока законным правителем считается отец, мои возможности ограничены. Но, достигнув двадцати трех лет, я стану полноправным королем Этуайи, обрету безраздельную власть, и совет не сможет мною помыкать. Первое слово всегда будет за мной. Тогда и придет время объявить о смерти отца.
– И сколько осталось ждать?
– Мне исполнится двадцать три через пять дней.
Обратно они брели каждый в своих мыслях. Перед последней потайной дверью Микель нарушил молчание:
– Единственный выход, который я вижу, – убедить совет в том, что королю Джулу внезапно стало хуже. Но для этого нам понадобится уважаемый лекарь, который сможет подтвердить твои слова. И пообещает поставить короля на ноги за неделю.
Реми задумчиво кивнул:
– Это должен быть кто-то верный и надежный.
– Тот, кому мы сможем доверить столь опасную тайну. И этого человека не должны знать в лицо придворные.
Реми тяжело вздохнул и повернул ключ в замке.
– Такого человека у меня нет, – сказал он и шагнул в дверной проем.
Микель лишь многозначительно хмыкнул и скользнул следом.
Когда они добрались до покоев юного короля, то, не сговариваясь, остановились и посмотрели друг на друга. Оба не знали, что сказать. Увидев нерешительность шерьера, Реми нахмурился и положил ладонь на ручку двери.
– Реми, – тихо сказал Микель.
– Что?
Парень посмотрел на потолок, затем на канделябр на стене, потом куда-то в пол, пока наконец не поднял глаза на короля.
– Можно зайти?
Юноша замер. Вопрос прозвучал робко, но решительно. У Реми в животе защекотало от возмущения. Щенок посмел проситься в его покои. Заходить сейчас было незачем. Разве что…
– Я хочу извиниться.
Обиду и возмущение как ветром сдуло. Микель все же понял свою ошибку, у него была причина так поступить, и сейчас он наверняка все объяснит.
Реми попытался разозлиться и не смог. Вместо этого он почувствовал, как на лицо против воли наползает дурная улыбка, а губы произносят:
– Конечно.
Шерьер вошел в комнату следом за ним. Король же застыл у окна, спиной к двери, в предвкушении того, что сейчас услышит. Хотелось привести себя в чувство, даже надавать себе по щекам, чтобы перестать улыбаться и торжествовать победу. Но цитрусовый запах, говорящий о сильных эмоциях Микеля, выворачивал наизнанку, подстегивая подавляемые еще с ночи злорадство и любопытство.
