– Так он сейчас в больнице? В какой?
– Уже не в больнице он. Вчера вернулся в бинтах. Сидит теперь в хате, как сыч, и никуда носа не кажет.
Глашкина гостья закусила губу и подалась вперед:
– Стрелял? Ой, страсти какие! А кто же в него стрелял?
– А я почем знаю? Говорят, хлопец какой-то. Сперва собаку отравил, а потом в самого Глебку из пистолета бабахнул.
– А хлопец этот, ну, тот, который стрелял, его поймали?
– Милиционер его застрелил.
– Как застрелил? Насмерть? – Девушка побледнела, ее кулаки сжались, в глазах уже сверкал неистовый огонь. Однако Глашка снова это не заметила.
– Насмерть. Туда ему и дорога! – Глашка протяжно зевнула и потянулась за бутылкой. – Добре, Анютка, ты, я гляжу, совсем не пьешь. Ну, тогда я допью…
Глашка не успела взять со стола бутылку, потому что гостья ее опередила. Схватив со стола сливянку, Анна выпила ее остатки прямо из горлышка и вышла из-за стола.
– Ого! Прорвало тебя. Ты это чего?
Анна не ответила. Глашка замутненными глазами смотрела на вдруг преобразившуюся гостью. Та быстро прошла в коридор и вскоре вернулась со своим чемоданом. Вывалив его на стол, девица открыла чемодан, вынула оттуда зачехленное ружье. Четкими и быстрыми движениями Анна соединила стволы с коробкой, присоединила цевье и снарядила двустволку двумя патронами, взвела курки и хищно оскалилась.
– Патроны пулевые, такими и лося, и медведя валят, так что на твоем месте я бы не дергалась, – со злой ухмылкой процедила сквозь зубы девица.
Глашка попробовала встать.
– Сидеть!!! – Анна вскинула ружье к плечу. Глашка села. Она чувствовала, как по спине и между грудями текут капельки пота, пока ее недавно такая беззащитная и добрая гостья привязывала ее к стулу. После того как дело было сделано, Анна наведалась в соседнюю комнату и почти сразу же вернулась.
– Твой?
– Мой.
– Как звать мальчишку?
– Степка.
– Любишь сыночка?
– А как же… Люблю…
– Это хорошо, что любишь! А теперь слушай внимательно! Сделаешь, как я скажу, ни тебе, ни сыну твоему вреда не причиню, а если вздумаешь меня обмануть… Обоих не пожалею, поняла? Стрелять я умею, веришь, сучка?
Глашка испуганно закивала, Анна продолжала:
– Вот и хорошо. Ну а теперь поговорим о деле. Мне нужен Щукин, пойдешь к нему и сделаешь так, чтобы он пришел сюда. Не придет… Короче, если Щукина сюда не приведешь, одна пуля тебе, а вторая ему. Ну что, Глаша, все поняла?
С улицы, словно вдогонку к тому, что случилось, донеслось воронье карканье. Глашка сглотнула и прохрипела:
– Поняла, чего же тут не понять?
С повязками на голове, скрывавшими едва ли не большую часть лица Елизарова, с утянутой рукой, которую он держал в полусогнутом состоянии и, подгибая три пальца, Никита ехал на старенькой санитарной машине с помятым бампером. Санитарную машину, которую по требованию Зубкова предоставил им сам главврач областной больницы Ессентуков, вел хмурый пожилой водитель с пузиком и усами. Пока они ехали, он все время ворчал по поводу того, что такого пациента отправляют домой недолеченным, даже не подозревая, что его пациент здоров. Никита же думал то о Щукине, то о Зубкове, который доверил ему столь важное дело, но больше всего Никита думал о Звереве. Этот пришлый майор, который умел распутывать самые сложные дела, был очень симпатичен молодому оперу. Однако отказ Зверева помочь им в поисках Анны Ткачевой слегка разочаровал Никиту. Интересно, что бы сказал Зверев о плане, который, можно сказать, полностью разработал именно он – Никита Елизаров. Перед тем как замотать себя бинтами, Никита забыл побриться, и сейчас его подбородок чесался. Скрюченная рука онемела и кололась изнутри крохотными иголочками, поэтому Никита то и дело массировал ее пальцами.
Машина остановилась возле дома Щукина, Никита, опираясь на клюку, выбрался из нее, прошел через калитку и приблизился к будке. Он согнулся, его скулы напряглись, из глаз едва не потекли слезы.
Бездыханный Пират, окоченевший и скрюченный, лежал в углу будки. Отыскав в сарае лопату, Никита выбрал место и стал копать. Копать пришлось одной рукой, чтобы не нарушить выдуманную им легенду. Правая рука Никиты, на время ставшая культей, по-прежнему чесалась. Роя яму для мертвого пса, Никита вспомнил одну историю из своего детства. Это случилось, когда ему было одиннадцать, тогда они с сестрой и с родителями еще жили в Пензе. Он вспомнил два дня из своей прошлой жизни, которые сильно повлияли на всю его дальнейшую судьбу…
Их называли «троицей», но эту троицу уж точно нельзя было назвать святой…
