Мелодия во мне полностью

– Это его самый проверенный способ добиться прощения.

– У кого? У нас или у себя?

– Думаю, у всех. Все мы, кстати, учимся у наших родителей. – Вес взмахнул рукой. – Почти все от них усваиваем.

– Звучит не очень весело.

– Когда он возник снова, узнав о болезни мамы, все повторилось точь-в-точь. Скорбно зажатая в руке шляпа, но на лице ни тени раскаяния. Он так и не осознал всей тяжести своей вины, и это – главное.

– Как долго он пробыл у вас?

– Он не жил здесь постоянно. Приезжал, уезжал… Так продолжалось несколько месяцев. Я не задавал ему вопросов.

– А потом уехал? – неожиданно для меня самой констатирующая фраза прозвучала, как вопрос.

– А потом он уехал, – подтвердил Вес. – Вроде они даже помирились с мамой. Помню, она умоляла меня, чтобы я перестал ненавидеть собственного отца. Готов поклясться чем угодно, мама действительно любила отца, любила по-настоящему. Она умирала, а моя былая ненависть к этому человеку уже давно миновала свой пик, поэтому я пообещал маме, что да! – с ненавистью будет покончено. Но с тех самых пор никто из нас его больше не видел.

– Он не приехал даже на похороны?

– Ну отец у нас не из разряда смельчаков. Он не любит появляться на людях в моменты катастроф. Да и вообще он никогда не поднимался до понимания сложившихся обстоятельств, не важно, хороших или плохих. Или тем более участия в них. – Вес говорит обыденным тоном, и от этого его вердикт отцу кажется особенно суровым. – Он по натуре труслив, что бы там ни твердили все эти коллекционеры и прочие почитатели его таланта.

И тем не менее я обожала своего отца. Обожала вопреки всем скверным проявлениям его характера, вопреки его небрежению и безразличию к себе, потому что в те редкие, поистине благословенные моменты, когда он любил тебя и отдавался в твое распоряжение, ты получала все, что тебе было нужно. Он действовал на тебя как наркотик. Наверное, он и был наркотиком.

Я вспоминаю то, о чем поведала мне Тина Маркес. Как было в реальной жизни? Какие ставки он делал в своей телефонной игре? Кому-то же он звонил из телефона-автомата, где его видели. И мог ли он вдруг ни с того ни с сего прийти на церемонию вручения аттестатов? Хотел подчеркнуть всю важность этого события для меня? Но все в поведении отца указывает на прямо противоположные мотивы. Так было или не было? Скорее всего, последнее. Еще одна мистификация, похожая на галлюцинацию, в которую я с легкостью поверила и даже пыталась превратить ее в реальность.

Послышался легкий шорох у нас за спиной. Кто-то зашел на кухню. Мы оба, словно по команде, поворачиваем головы. Так и есть! Мама. Она стоит возле стеклянной двери и разглядывает нас с Весом через стекло с тем любопытством, с каким дети рассматривают животных в зоопарке. На сей раз свой традиционный наряд – просторное платье в гавайском стиле – она заменила на более пристойный ее возрасту прикид: темные джинсы, зеленовато-голубая оксфордская рубашка и со вкусом подобранный (именно со вкусом!) шарф фиалкового цвета, красиво задрапированный вокруг шеи. Лицо ее покрыто старческими пятнами, глаза ввались. Невольно ощущаю нечто похожее на порыв жалости. Сегодня я смутно помню, какой моя мать была раньше, еще до того, как в нашей семье началась череда неприятностей, однако все равно не могу не посочувствовать ей, понимая, как же было трудно маме переделать себя в кого-то другого, который, по ее разумению, совсем не был похож на нее прежнюю.

– Она снова приехала за тобой, – едва слышно роняет Вес. – Приехала, чтобы забрать тебя. Понимаю, она в свое время наделала кучу ошибок (а кто из нас – нет?), и тем не менее она – единственный человек, единственный взрослый человек, который всегда оказывается рядом с тобой. Она всегда приезжает за тобой, в прямом или в переносном смысле слова.

Я почти готова согласиться с ним. Новая Нелл готова к компромиссам. Но тут я вспоминаю, сколько лет мама хранила в неприкосновенности все свои секреты, которые за эти годы уже успели срастись с нею и стать частью ее плоти, как кровь, печень или сердце. И тут же немедленно взбрыкиваю, и от жалости и сочувствия не остается и следа.

Но прежде чем я успеваю ответить Весу, мы слышим шум откуда-то из глубины дома. Мать стремительно поворачивается на крики и почти бегом устремляется туда. Мы с Весом, после короткой паузы, мчимся следом. Что ж, это у нас семейное: мчаться по первому зову туда, где кому-то плохо.

– Какого черта? – хнычет Питер, полусидя на парадном крыльце, куда его, судя по всему, отправили в нокдаун. Нижняя губа у него кровоточит. Он осторожно трогает ее рукой и снова вскрикивает. – Какого черта? Что за шутки, парень?