Мелодия во мне полностью

Андерсон стоит чуть поодаль, повернувшись к нему спиной. Левой ногой он уперся в опрокинутую скамейку. Он скрестил руки и озирает окружающее пространство с таким видом, словно присутствует на съемках очередной мизансцены и сейчас дожидается своего выхода на площадку для произнесения последней реплики. Челюсти плотно сдвинуты, короткая щетина двухдневной давности топорщится на подбородке. И тут до меня доходит. О господи! Этого еще не хватало! Ведь он думает, что защищает меня. Как будто я просила его об этом!

– Что случилось, Андерсон? – взываю я к нему.

– Он напал на меня! – отвечает тот, вскидывая руки вверх. – Эй, ты! Не буравь меня своим взглядом. Я говорю правду!

– А у тебя какие претензии к Андерсону? – строго вопрошает Рори у Питера. Она словно из-под земли выросла у меня за спиной и тут же бросилась разбираться с обидчиками.

– Этот ублюдок уговорил ее все бросить и уехать, – бормочет Питер, с трудом поднимаясь с пола. Одной рукой он все еще прикрывает нижнюю губу, и я вижу, как тонкая струйка крови стекает ему на запястье.

– Что за фигню ты несешь! – уже не сдерживаясь, орет Андерсон. – Какое отношение я имею к вашему бардаку?

– Он здесь ни при чем, Питер! – говорю я. – Или ты не видел моей записки к тебе? Не читал газету «Пост»? – Судя по всему, думаю я, он единственный человек на свете, кто не читает газет типа «Пейдж сикс». – Если ты ищешь виновных, то взгляни на самого себя.

– Ты ведь не хотела уходить от меня, пока он не стал вертеться вокруг да около, торчал у нас целыми днями, сопровождал тебя везде, когда я не мог, – канючит Питер жалобным голосом, и мне действительно впервые становится его по-настоящему жалко. Так вот чем мы с ним занимались до того, как рухнул мой самолет. Искали себе оправдания. Старались заретушировать и приуменьшить собственную вину. Словом, трудились в поте лица своего, только бы не заметить и не увидеть главного. Того, что лежит на поверхности. Все наши усилия, все наши старания еще больше изматывали нас и загоняли в тупик. – Я старался, ты знаешь! Я старался быть полезным и одновременно не мельтешить у тебя перед глазами, пока ты не поправишься. Но потом тебе стало лучше…

– Мне не стало лучше! – восклицаю я раздосадованно и тут же понимаю, что нет! В каком-то смысле мне действительно полегчало. Может быть, мне бы стало не просто лучше, а превосходно, если бы я сама буквально зубами не вцепилась в свою амнезию. Но вот память вернулась ко мне. Эта поездка перевернула мою жизнь. И вот я стою здесь и сейчас, я чувствую себя сильной и способной на многое. Наверное, пришло время не только вспомнить все, и свое прошлое, и те испытания, через которые мне пришлось пройти, но и подумать о будущем. Я делаю шаг к Питеру. Он стоит, прислонившись к решетке портика. И у него такой потерянный, такой жалкий вид. – К тому же хочу тебе напомнить, – говорю я уже более спокойным тоном. – Я ведь уже однажды выставляла тебя вон из своей квартиры.

– Но ты же простила меня!

Питер заливается слезами, понимая, что между нами все кончено.

– Тебе ясно? – кричу я ему прямо в лицо. И все вокруг вздрагивают. Даже Андерсон, примерявший на себя одну из самых угрожающих своих мин. Даже Рори, которая сейчас стоит передо мной, переминаясь с ноги на ногу, видно, прикидывая, в какие такие подробности своей интрижки с нею посвятил меня Андерсон и в чем именно стоит уже признаваться ей самой. Поздно, милочка! Слишком поздно. Запоздала ты со всеми своими признаниями. Запоздала.

– Что мне ясно? – переспрашивает Питер, и по его лицу я вижу, что ему ну ничегошеньки не ясно. Впрочем, никому из них. Один лишь Вес понимает меня. Они даже не поняли, что память вернулась ко мне, что сейчас я сама могу распоряжаться своими мозгами, вольна заглянуть в любые, даже самые дальние уголки своей памяти, и вопреки всем их усилиям остановить меня и помешать, я обязательно так и сделаю. Вычерпаю все до самого дна.

– Я знаю, что ты – самое обычное дерьмо! – бросаю я ему. – Знаю, что никогда не прощала тебя и даже не собиралась этого делать!