Мелодия во мне полностью

Запись, сделанная шесть недель назад: Сан-Франциско, Хоуп Кингсли.

На следующей неделе нахожу еще одну запись: ультразвук, срок – девять недель.

Чувствую, как сжимается сердце в порыве внезапного горя. А ведь я даже не подозревала о том, что оно все это время жило во мне, пока не увидела вот эту запись в своем ежедневнике. Значит, я уже точно знала о своей беременности! Ребенок, которого я потеряла, – это какой-то фантом, призрак. Нечто неосязаемое, то, что я никогда не смогу подержать в руках, прижать к себе, я даже не помню ничего из того, что связано с ним. Но все равно, осознание того, что я его потеряла, гнетет своей безысходностью. Еще более сильной из-за того, что я ничего не помню и не могу вспомнить. И вот она, эта боль, тлеющая во мне все это время… прорвалась наконец наружу. А запись – это лишь еще одно вещественное доказательство того, что меня выпотрошили, словно тушку птицы, которую собираются зажаривать на вертеле. Снова и снова я пытаюсь пробраться в запертые уголки моего сознания, чтобы получить ответы на свои вопросы. Что я собиралась делать? Точнее, что мы собирались делать? Поступить, как все? То есть понадеяться на то, что ребенок спасет наш брак? Или я решила рожать его без отца? Стать матерью-одиночкой… А может, я вообще вознамерилась избавиться от нежелательного младенца?

Питер туманными полунамеками высказался однажды, что, дескать, мы работали в этом направлении, что я якобы даже взяла курс на прощение мужа. Но что-то внутри меня сопротивляется его версии. Уж слишком благостно все выглядит. Положим, сейчас, когда мой ум напоминает чистый лист бумаги, когда в моей памяти не сохранилось ни единого воспоминания о его вероломстве, да, вполне возможно, в своем нынешнем состоянии я могу простить его. Но тогда! Неужели это правда? Неужели я и в прошлом была готова к всепрощению, выражаясь маминым языком? Была способна на такой добродетельный поступок… Я вздыхаю от сознания того, что все равно ведь ничего уже нельзя изменить. А потому, какое значение имеет все то, что я собиралась или намеревалась делать раньше? Я пролистываю еженедельник еще на несколько недель назад. Потом листаю на несколько недель вперед, пытаясь обнаружить еще хоть какие-то крохи событий из моей прошлой жизни. Большинство страниц пустые. Но вот одна запись, сделанная мелкими буковками. Вполне возможно, ничего не значащий пустяк. Ничего серьезного… Тупиковый след, так сказать. Но я фиксирую эту запись в своей обновленной памяти. «Тина Маркес, 11 часов утра». Ни фамилия женщины, ни время, на которое у меня было намечено свидание с нею, ни о чем мне не говорят.

В полуоткрытую дверь просовывается голова Питера. Он отрывает меня от моих умственных усилий.

– Привет! Как ты тут? В порядке?

Я разглаживаю рукой свое платье. Оно еще слегка влажное, зато стало полноценно цветным: такая мозаичная россыпь рубиново-красных и светло-серых пятен. Впрочем, общий вид пока еще вполне презентабельный. Такое впечатление, что пятно появилось строго на своем месте и вино пролили намеренно.

– Все в порядке! – отвечаю я, поднимаясь с кресла. Опираюсь на протянутую руку мужа и вместе с ним возвращаюсь к заждавшимся гостям.

Часа через три гости потихоньку начинают расходиться. Один за другим тянутся на выход. То и дело хлопают парадные двери, и очередная порция гостей растворяется в темноте, среди ночных улиц Нью-Йорка. Я устала сверх всяких сил. Не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. С ужасом думаю о том, как доберусь самостоятельно до такси. Конечно, рядом будет Питер! Но бог мой! Я же не могу ступить и шагу!

– Все это для нее чересчур! – фыркает мама на Рори, как всегда, не обращая внимания на то, что я рядом и прекрасно слышу каждое ее слово.

– Но это же твоя затея! – немедленно огрызается моя сестра. – Разве не ты первая предложила?