Мелодия во мне полностью

– Знаете что? У меня к вам встречное предложение. Давайте попытаемся соединить эти два сюжета воедино. Я буду называть вам отдельные слова, такие свободные ассоциации, но касающиеся моих выходных. К примеру: неловкость – это когда я открываю дверь в ванную комнату и вижу там голого Питера, который принимает душ. Или: состояние бешенства. Это когда я поняла, что мама с самого начала знала о существовании дома в Вирджинии, но не призналась мне в этом. Еще: благоговение. Чувство, которое я испытала, сидя в столовой и разглядывая портрет моей матери, который нарисовал отец. Он по-прежнему висит там над буфетом. Я смотрела на портрет и думала, каким же божественно одаренным человеком был мой отец. Воистину поцелованный богом! И одновременно что-то душераздирающее есть в этом портрете. Да и во всем остальном тоже. Ведь я совсем не помню отца. Но что-то противное, гадкое тоже присутствовало в моих мыслях. Вот, думала я, мама упорно продолжает хранить свой портрет, который когда-то нарисовал ее бывший муж, и даже не попыталась снять его и упрятать куда подальше с глаз своих.

Лив сочувственно улыбается.

– А что, если это обыкновенное проявление терпимости?

– О да! Терпимости в мамином характере с лихвой. Не то что у меня.

– Не то что у вас?

– Ну да! Подскажите мне слово, противоположное по значению слову терпимость.

Я вглядываюсь в потолок, словно пытаюсь отыскать нужное мне слово там. Сосредоточенно хмурю лоб.

– Суровость подходит? – подсказывает мне Лив.

– Вы полагаете, я была суровой? – спрашиваю я, адресуя свой вопрос скорее себе, чем ей.

– Я вас тогда не знала. А сейчас я знаю только то, что вы сами рассказываете мне о себе. Однажды вы уже упоминали мне о том, что вы с матерью очень разные.

Я трясу головой, пытаясь припомнить, когда я такое говорила. Не помню! Но вполне возможно, и говорила.

– Странно, вам не кажется, что мое сознание неукоснительно удерживает в памяти исключительно негативные моменты моей прошлой жизни? Неудачный брак, выкидыш, чувство полнейшей растерянности после того, как я поняла, что память оставила меня. Так, говорите, я вам сказала такое про свою маму?

– Я не стану цитировать вам сейчас Фрейда. Скажу лишь, что многое в нас и в нашем характере определяется нашими родственными связями. Все мы в чем-то похожи на своих родителей. Во всяком случае, до тех пор, пока сами не начинаем искоренять в себе эту похожесть. Правда, при одном условии: если мы в состоянии сделать такой выбор.

– То есть вы полагаете, что в моем отношении к матери смешалось и то, и то? С одной стороны, свой выбор я сделала. С другой – родительское влияние на меня тоже нельзя сбрасывать со счетов. Так?

– Видите ли, я считаю, что все, что мы можем контролировать в себе и в своей жизни, – это и есть наш осознанный выбор.

– А как насчет того, что мы не можем контролировать? – спрашиваю я и добавляю мысленно: например, свои мозги. Или свою память. Я насупилась и некоторое время молча разглядываю цифры, которые высвечивают на экране айпода текущее время. – Как можно делать свой выбор, если ты не в состоянии контролировать то, что делаешь?

– Вот на этот вопрос я вам не отвечу! Потому что на него вы должны ответить сами.

Итак, свободные ассоциации. Последним словом, которое Лив приказала мне швырнуть что есть силы в глухую стену своего сознания, оказалось слово любовь. И сама не знаю почему, но у меня в ту же минуту вырвалось: «бежевый». И когда несколькими часами позже вернулся с работы Питер и я увидела его входящим в дверь, я по-прежнему не понимала, почему назвала именно этот цвет. Но в самую первую минуту я невольно рассмеялась. Чистейшей воды зубоскальство, конечно! Хотя, с другой стороны, ну какое отношение имеет бежевое к любви? Бессмыслица какая-то! Получив мой неожиданный ответ, Лив погрузилась в размышления. В комнате воцарилась тишина, я бы даже сказала, гнетущая тишина… И вдруг меня словно током ударило. Никакая это не бессмыслица! Напротив! В моем ответе есть свой глубинный смысл. То есть для меня бежевый – это тот единственный цвет, с помощью которого я могу описать любовь. И в ту же минуту меня накрыла волна отчаяния, и я стала плакать.

Собственно, я не плакала, а рыдала, можно сказать, выла, выворачивая наизнанку все свое нутро. Истерику прекратила Лив. Она молча протянула мне бумажную салфетку, чтобы осушить слезы, а потом поинтересовалась, как бы вскользь, почему мой собственный ответ вдруг ни с того ни с сего поверг меня в такую пучину отчаяния.