Вторым, кому Филипп отнес исправленную работу, был, разумеется, Даниэль, который не то чтобы сильно хотел еще раз читать рукопись Лавуана – акробат очень не любил читать в принципе – однако, согласился из чистой вежливости.
– Да, да, да, – заключил Даниэль. – Этот вариант гораздо лучше: никаких тебе предательств и ненужных убийств. Такая работа вполне могла бы и людям понравится и в истории остаться надолго. Вот, умный Вы человек, мсье Лавуан, эвоно как быстро переписали то все! Сразу видно – талант!
Лесть, что лилась из уст акробата совсем не прельщала Филиппа. Улыбка, натянутая изо всех сил, дабы не смущать собеседника, казалась слабым фасадом, скрывающим истинные чувства писателя, и сам бы он, разумеется, с легкостью распознал эту поведенческую фальшь, но для Даниэля этого оказалось достаточным, чтобы спокойно, удовлетворившись положительной реакцией на свои слова, удалиться на тренировку.
Лавуана терзали сомнения.
Поймать Аиду было чрезвычайно сложно. Она носилась по всему лагерю как угорелая, помогая то тут, то там каждому члену пристанища. Без нее здесь не решался ни один вопрос. Быть может Аида была единственной, кого здесь уважали все без исключения, и даже если между жителями цирка возникали разногласия, доходившие чуть ли не до драк, с появлением Аиды все сразу же вставали по стойке смирно, опасаясь праведного гнева со стороны девушки. Если уж найти Аиду во время рабочего дня было заданием сложным, то заставить ее спокойно сесть и прочитать труд Лавуана казалось невыполнимым. Алжирка была явно не из той породы людей, что спокойно сидят и наслаждаются хорошим произведением – она из тех, кто не может себе позволить ни пары минут свободного времени.
Поначалу Филипп добрую половину дня не мог нигде найти девушку. Лагерь был внушительным, людей было немало, а проблем еще больше. К тому же расспросы не помогали: все девушку видели, но лишь мгновение, а затем она растворялась. Нашел ее Лавуан на импровизированной кухне, где шел очередной спор, то ли из-за не тех блюд, то ли из-за испорченной посуды. В любом случае, писателю до этих бытовых проблем никакого дела не было, также как Аиде не было никакого дела до «глупой писанины» Лавуана.
– Мсье Лавуан, – огрызалась девушка, – у меня сейчас нет времени на Ваше творчество, если можно таковым его назвать… Приходите позже.
Филипп был человеком гордым. Если ему были где-то не рады, то он в те места не ходил, и тех людей избегал. Однако мнение Аиды отчего-то казалось ему важным. Может он искал в ней того самого идеального чтеца, что подтвердит верную направленность концовки его пьесы, а может он просто где-то глубоко в душе уважал алжирку. Лавуан решил навестить девушку вечером, когда дела отпустят ее, дабы она с легким сердцем могла насладиться его творением.
– Я смотрю, Вы неугомонны… – просьба Филиппа угнетала хозяйку цирка. – Кажется Вы не перестанете мне докучать покуда я не прочту Вашу пьесу. Она длинная?
– Достаточно, – пожал плечами Лавуан.
– Управлюсь за ночь?
– При должной сноровке.
Аида молча взяла мятые листы с пьесой и начала бегать своими зелетными, как илистый берег, глазами по строчкам, жадно поглощая информацию. Читала она так же быстро, как и работала в лагере: пусть в ее действиях и виднелась невероятная скорость, она ничуть не влияла на качество самого действа. Лавуана это черта иностранки поражала, ведь, будучи с рождения меланхоликом, писатель привык к определенной медлительности во всем, чего касался его разум.
– Хорошо, я прочитаю, – заключила Аида после окончания первой страницы. – Мне по душе Ваш слог, мсье Лавуан.
На этом Филипп решил оставить читателя наедине с произведением. На пути к своему шатру он долго думал и переживал.
