Хоть существо и пыталось морально уничтожить француза, это никак не сказывалось на написании пьесы. Более того, душевные терзания как нельзя лучше отражались на бумаге, предавая героям, которым приписывались недуги автора, глубины и проработанности. Здесь Филипп впервые крепко призадумался над происходящим с его творчеством кошмаром. Оборачиваясь назад и трезво рассматривая свою жизнь, он видел, что свои самые успешные работы он написал в самые тяжелые времена своей жизни. «Хромой Идальго» был написан сразу по приезду на юг, когда у Лавуана толком не было денег ни на крышу над головой, ни на насущный хлеб. «Суховей» был написан после расставания с дочерью пекаря. «Страсти Мольера» Филипп написал, когда его карьера в театре Гобера могла закончится после ряда неудачных пьес подряд. Таким образом, каждый раз, когда наступал сытый и зажиточный период жизни автора, Лавуан не мог написать ничего путного – все, что выходило из-под пера героя можно было в лучшем случае назвать посредственным.
Пьеса тем временем близилась к своему логическому финалу. Разумеется, Лавуан не предполагал хорошего окончания истории, о чем решил еще перед началом написания пьесы. Ему казалось, что таким образом он вызовет большее сопереживание со стороны публики, ведь мрачные финалы врезаются в память куда лучше счастливых. Однако до пьесы дорвались многие обитатели цирка: одни с позволения писателя, другие же по собственной наглости или просьбе третьих лиц. Словом, большая часть читателей сходилась во мнении, что счастливый финал будет куда уместнее. Аргументация, по мнению Филиппа, у всех прочитавших весьма хромала, если была вовсе. Например, Надья говорила, что не воспринимает негативных финалов, так как сама духовность человека стремится к катарсису, а пьеса, показывая многочисленные страдания людей, как раз и помогает обрести покой по ее окончанию. Лавуан был не согласен с цыганкой. Само обобщение всех людей и их стремлений, казалось ему диким и неправильным.
– Люди слишком отличаются, чтобы грести их под одну гребенку, – сказал Филипп. – Как можно утверждать, что индийский махараджа и одинокий аляскинский тлинкит хотят одного и того же?
– Оба они хотят мира и спокойствия, – отвечала Надья. – Каждый по-своему, конечно, но они оба стремятся успокоить себя и все, что их окружает.
Писатель ничего не ответил, однако остался при своем мнении, не найдя в словах цыганки никакого смысла.
Вторым, кому Лавуан добровольно дал прочесть свою рукопись, был Даниэль. Мнение Надьи не понравилось писателю, потому он с жадностью пытался найти кого-то в противовес, и выбрал акробата. Выбор пал на него по нескольким причинам. Во-первых, он был мужчиной, что Филипп считал важным аспектом, так как, по его мнению, мужи куда более рассудительны и хладнокровны, а потому им легче было бы перенести несчастливый финал. Во-вторых, Даниэль в целом казался куда более разумным человеком, нежели цыганка, бегающая со своими нелепыми картами.
– Финал должен быть счастливым, – расстроил атлет писателя. – Я прочитал твою пьесу: написано великолепно! Не скажу, что большой фанат театра – слишком скучно, на мой вкус, никакого движения, никакой энергии… Спрашивается, зачем я вообще заплатил деньги, если нет никакого риска для актеров? За болтовню чтоль плачу? Так я могу на рынке бесплатно посмотреть, да послушать чего там народ и как говорит, – Даниэль рассмеялся.
– Театр сильно отличается от вашего цирка, – признал Лавуан.
– И не в лучшую, скажу я тебе, сторону! В любом случае, в твоем романе…
– Пьесе.
– Да-да, пьесе, очень много битв и крови. Отличная выйдет штука! На такое и сходить не грех! Но концовка, конечно, удручает.
– Неужели тебе не кажется, что так зрителю она лучше запомнится?
