MEMENTO, книга перехода полностью

Как всякий полигенный (обусловленный не одним, а несколькими или многими генами – ВЛ) признак, суицидабельность распределяется между племенами и особями неравномерно: от минимальной, практически не имеющей шансов реализоваться, до ярко выраженной. Врожденную суицидабельность можно сравнить с растворенным в воде веществом, невидимым, но способным выпасть в осадок, а суицидогенные воздействия – с осадкообразующим реагентом. Чем насыщеннее раствор, тем больше может выпасть осадка. Чем больше попадет в раствор реагента, тем тоже больше осадка – с пределом, дозволяемым концентрацией. А иногда осадок выпадает и без реагента: срабатывают чисто внутренние процессы.

У высокочувствительных одаренных детей повышенная суицидабельность может проявиться очень рано, по самому пустяковому поводу или без: уже лет с четырех-пяти ребенок вдруг начинает сомневаться, а правильно ли делает, что живет, а не лучше ли было бы не рождаться, а может, стоит побыстрей умереть.

Такие настроения обычно быстро проходят и забываются, но служат знаком, что кризисы серьезных масшатабов угрожают нагрянуть в какой-то из суицидально-критических возрастов. Таковых (не резко друг от друга отделенных, цифры приблизительны) пять: подростковый (12–15), молодой (16–29), средний (от 35), ранне-пожилой (от 50), поздне-пожилой и старческий (за 60–70).

Да, практически суицидально-критична целая жизнь, по временам больше или меньше. Сама жизнь суицидогенным воздействием и оказывается, особенно если длится достаточно долго, даже без особо гнетущих внешних давлений. Не у всех, но у довольно многих стариков, у одних раньше, у других позже, у одних быстро, у других медленно, воля к жизни начинает слабеть, таять и уступать позиции нарастающей воле к смерти. В этом есть глубинное природное милосердие. Ветхому легче и достойнее уходить по собственному желанию, отпустив жизнь с миром, а не цепляясь в отчаянной судороге за то, что уже не удержать.

С точки зрения родовой выживаемости в добровольном уходе немощных старцев была грубая целесообразность в суровых первоприродных условиях, когда каждая кроха пищи и тепла была драгоценна, и каждый лишний рот создавал риск для остальных. Обычай самоубийства стариков бытовал у вестготов – они прыгали в пропасть со «скалы предков». У эскимосов просто уходили замерзать в тундру. Деревенские японцы относили своих бабушек и дедушек по их собственному настоянию умирать в горы, в места, особо для этого отведенные. А древнегреческие старцы прощались весело: созывали родных и друзей, закатывали праздник с вином, музыкой и плясками, а в конце пира, упившись в меру возможностей, надевали венок и выпивали последнюю чашу – с цикутой.

Хроновизор оживился. Заглянул, а в нем сон девятилетнего российского мальчика Дани, сражается там с драконом из компигры. Сам же мальчик совсем не из этой игры – во сне он натуральный, взрослый, могучий, отважный мужчина… Тс-с, что-то чуется… Пропсихируем… Так и есть: это Кхокх, мой инкарнат из раннего палеолита…

Пусть еще повоюет Даня, а мы припомним пунктирно, куда шли потоки суицидогенетики, кому из существ, называющих себя людьми, сколько от этого наследия перепало.

Из афро-пангейского родника волны двуногих двигались на все четыре стороны света. Сперва в основном на север и на восток. Масса моих суицидабельных потомков ушла от своей первородины назапамятно далеко, и если посмотришь на сегодняшнюю суицидальную карту мира, заметишь сразу: чем севернее, тем самоубийства чаще, чем южнее – тем реже, зато больше убийств.