Заслышав трезвон, словно кто в набат врезался со всей дури, кот крынку со сметаной от неожиданности выронил, черепки в разные стороны разлетелись, залив ковёр шамаханский белоснежной лужицей.
Кузьма с досады взвыл во всё горло и рванул что было сил к Яге. Кубарем скатившись с винтовой лестницы, по лесной тропинке такого дёру дал, что зайцы бы обзавидовались, да на полпути опомнился, остановился, крепко выругался. Не закрыл библиотеку-то, а там ценностей, древних знаний — уйма! Не ровен час, ещё и влезет кто любопытный, да на его сокровища покусится. Кот взвыл ещё громче и помчался обратно к дубу. Сначала на двух лапах бежал, как положено благовоспитанному коту, потом плюнул и на четырёх поскакал — так быстрее.
— Ну, домовой, ну получишь ты у меня за проделки свои! Такой гвалт в лесу поднял, страшно же! — ворчал кот, накладывая охранные заклятия на дуб. — Да я в жизни так не бегал, не то, что в этой, во всех восьми предыдущих. Вон, бок колит, сердце стучит, в глазах темнеет… Всё, отбегал своё Кузенька. Помираю! — простонал кот и повалился на траву.
К тому времени трезвон в лесу стих. Кот открыл глаза, огляделся — никого.
— Нет, не помираю. Как тут помирать, если не видит никто. — сухо констатировал кот, поправил пенсне, поднялся на лапы, хвост отряхнул, покрутился осматривая лоснящийся мех — вроде чистый. — Ну, ладно. Сбегаю, проверю, что там за беда-напасть случилась. А домовому в кастрюли золы насыплю за такие шуточки, пусть потом мается, оттирает. И Яге ещё нажалуюсь, что ковёр редкий спортил… Стоп! Про ковёр нельзя. Узнает про сметану — того и гляди метлой огреет. Йех… — кот остановился, покачал головой и тяжело вздохнул. — Самому чистить придётся, а у меня лапки нежные. Тьфу ты… Опять домовой виноват, если б не он со своими затеями — и сметана цела была бы, и ковёр… А сейчас — ну никакого удовольствия, одни сплошные расстройства! Некузяво это, некузяво!
Кот недовольно фыркая мчался к избушке.
Василиса с домовым сидели на печи, пристально вглядываясь в блюдечко с голубой каёмочкой, по которому шла прямая трансляция с болота. Видно было крайне плохо — темно, резкость не настраивалась, рассмотреть, что делается на болотце мешали разлапистые ветви елей.
Вася, заглядывая домовому через плечо, то и дело переспрашивала, что там происходит. Тот только недовольно покряхтывал.
— Не видать ничего, Василисушка. Не видать! То ли яблоко засохло, то ли тарелкой давно никто не пользовался, то ли к границе миров близко подошли — вот связи и нет.
— Боюсь я, дедушка. А вдруг что с Ягусей случилось? — тревожилась Василиса.
— Ты мне мысли дурные брось, выбрось их из головы — ни к чему нам сейчас пугаться. Справится Яга! Столько столетий справлялась, и сейчас справится…
Вдруг избу всю затрясло и такой грохот раздался, будто двери тараном вышибали.
Домовой с печи соскочил, схватил кладенец и к двери бросился с мечом наперевес.
В эту секунду Василисе показалось, что дедуля её ненаглядный, добродушный Нафанечка — ростом стал, что тот богатырь из легенд древних. Огромный, косая сажень в плечах, в глазах пламя полыхает, сила в нём и мощь древним богам только и ве́домая. Вася с испугу глаза протёрла, да видение не исчезло.
— Деда… — испуганно прошептала она.
— Пустите! Пу-у-сти-и-те! Отворите, ироды, пустите кота домой! — раздался вопль из-за двери.
Домовой сразу в размерах уменьшился, сдулся, словно воздушный шарик. Меч в угол поставил, и отворил засовы.
В избушку ворвался взлохмаченный кот, молнией пронёсся мимо Василисы, взвился на печь, спрятался на полатях и занавески поплотнее задёрнул.
— Кузенька! Ты чего? — удивилась Вася, увидев кота в таком состоянии. — Или, напал на тебя кто?
За занавесками слышались хрипы, стон и натужное дыхание.
Домовой засовы закрыл, взял со стола крынку со сливками и поднёс к полатям. Из-за занавески высунулась лапа, ухватила кувшин и скрылась.
Василиса во все глаза смотрела на домового, тот растерянно пожал плечами.
Сверху долго, громко и смачно чавкало. Затем, та же лапа высунулась, вернув уже пустой кувшинчик.
Домовой удивлённо заглянул внутрь и даже перевернул кувшин — ни капли из него не пролилось.
— Ну… Силён, пушистый! — проворчал домовой. — Мог бы хоть к чаю что оставить.
Шторки чуть раздвинулись, в щель смотрел недовольный зелёный кошачий глаз.
— Ты совсем что ли, Нафанечка, очумел? Я чуть со страху не помер от твоих поделок-проделок, у меня сердце, можно сказать, и печень тоже вместе с почками, и остальной организм! Я при смерти вообще-то был, без сознания лежал там один одинёшенек, у дуба. А ты меня глотком сливок упрекаешь? Совести у тебя нет!
— Кхм… Так ладно бы глотком, тут цельный литр… — Нафаня осмотрел кувшин. — Был. — подытожил он. — Кто тебя напугал-то так?
