– Простите меня, матушка… какое-то минутное помешательство, не иначе… Должно быть, это любовь… Я совсем потеряла рассудок… Вы сами, верно, знаете, до чего может довести сильная страсть.
– Замолчи, замолчи, несчастная! – ответила Эжени. – Не оскорбляй меня своими мольбами, как оскорбляла злобой. Раз уж Бог дал мне жизнь лишь за тем, чтобы я жертвовала ею ради других, я отдам ее до конца; раз уж нет другого пути, то придется мне положить свою жизнь на алтарь твоего счастья.
Умолкнув, она обернулась к адвокату, собираясь с духом, но тут, казалось, силы оставили ее, и она еще раз с надеждой взглянула на Луицци; в ее глазах светилось последнее предложение человеку, у которого, как она считала, сохранилась хоть капелька совести, раз он смог отказаться. Но Дьявол опять издал свой противный смешок, и Луицци опустил глаза.
– Сударь, – обратилась тогда Эжени к адвокату, – желаете ли вы взять меня в жены?
– Да, сударыня, – ответил господин Бадор, – и Бог мне свидетель – как я буду почитать и уважать вас до конца дней своих!
– Ну вот и хорошо, – крякнул Риго, – сказано – сделано. А теперь, господин нотариус, вскройте конверт с дарственной; я буду придерживаться ее положений в любом случае, женятся они или нет, а тот, кто будет недоволен, может проваливать. Читай, чернильная твоя душа, читай.
Нотариус не спеша взял в руки конверт и сломал одну за другой пять печатей. Он делал все нарочито медленно, словно задавшись целью вытянуть все жилы из женихов; клерк и приказчик, лично уже не заинтересованные, потешались вовсю над перекошенными физиономиями счастливцев, а Луицци с грустью смотрел на несчастную Эжени, закрывшую лицо руками. Нотариус тем временем торжественно развернул лист бумаги, а потом, взяв в руки очки, начал тщательно их протирать.
– Отлично, отлично, – одобрительно отозвался Риго, – спешка нам не в прок; все будет, господа, все будет.
Наконец нотариус водрузил очки на нос и, прокашлявшись как полагается, прочел дарственную, из жестокой любви к порядку не пропустив ни слога этого варварского протокола, пока не дошел до пресловутой статьи, гласившей, что Риго отдает в приданое два миллиона франков, в настоящее время хранящиеся на счету во Французском банке, своей внучатой племяннице Эрнестине Турникель, внебрачной дочери Эжени Пейроль.
Эрнестина испустила радостный крик, граф де Леме припал к ее ногам, а госпожа де Леме сжала обоих в материнском объятии непомерно удлинившихся вдруг рук. Эжени обронила слезу и сказала господину де Бадору:
– О, сударь, простите меня…
– Ах, оставьте, оставьте, сударыня, у меня в кармане лежит неплохой документик, по которому с этого момента граф де Леме должен вам пятьсот тысяч франков.
– Как? – закричала на жениха Эрнестина. – Вы посмели распоряжаться моим приданым?
– А если бы оно досталось не вам? – усмехнулся адвокат.
– Мы еще оспорим содержание этого документа, – взъерепенился пэр.
– Оно в полном порядке как по содержанию, так и по форме.
– А это мы еще посмотрим!
– Ну хорошо, хорошо, – вмешался Риго, – в конце концов, вы можете и не жениться, если не хотите. Что сделано, то сделано, и приданое будет дано так, как предписано дарственной.
– Если, конечно, господин де Леме признает законность соглашения, – ухмыльнулся адвокат.
– Не вздумайте! – опять крикнула на будущего мужа Эрнестина.
– Это нечестно! – сказал граф. – Расписку вырвали у меня обманным путем!
– А как насчет моих десяти тысяч? – поинтересовался клерк.
– Как?! Еще?! – заверещала Эрнестина.
– И моих, – добавил приказчик.
– И, по всей видимости, барона, – расплылся в улыбке Риго.
– Я лично не участвовал в этой грязной дележке, – возразил Луицци.
Нотариус оборвал поднявшийся гвалт столь едким и громким на этот раз смехом, что все тут же умолкли, приготовившись слушать.
– Однако, господа, я ведь не закончил еще чтение документа, – напомнил он, – слушайте дальше. Так вот, вышеуказанная сумма будет вложена в государственные облигации под пять процентов годовых.
– Недурственно! – тут же подсчитал приказчик. – Облигации у нас сейчас идут по сто десять, так что в сумме это составит девяносто девять тысяч девятьсот девять франков и девять сантимов в год.
– Я бы предпочел вложить их в ипотечный банк, – задумчиво ковырнул в носу клерк.
– Тише, тише, господа, – раздраженно шикнул на них граф де Леме, – дослушаем же до конца.
– Вышеуказанная рента, – продолжил нотариус, – будет выплачиваться как узуфрукт от суммы в два миллиона франков госпоже Эжени Пейроль, в девичестве – Турникель, до конца ее дней; ее же дочь, Эрнестина Турникель, обладает правом собственности без права пользования доходами от нее.
– Просто восхитительно! И до чего же умно придумано! – воскликнул адвокат.
– Очень даже глупо, – возразил граф, – а на что же мы будем жить «до конца ее дней»?
– У вас есть расписка на полмиллиона, – сказал клерк. – Господин Бадор только что так ее расхваливал…
– Да-да, – вспомнил пэр, – неплохая была сделка.
– Она недействительна, – тут же отозвался адвокат. – Ведь я даже не коснусь этих денег, они ваши, так что, извините.
– Мошенник!
– А вы – жалкий нищий!
