– За убийство нотариуса Нике.
– Я? Я убил?
– Да-да. Правда, в состоянии опьянения, что дает тебе некоторые шансы окончить свои дни на галерах.
– Я? На галерах?
– Тебе больше по вкусу гильотина?
– Сатана, скажи, может, я еще не проснулся?
– Возможно.
– Когда ты объяснишься со мной?
– Не сегодня. Сейчас я, видишь ли, очень занят…
– А когда мы теперь увидимся?
– На том свете.
– А что, я потерял свой колокольчик?
– Он изъят при обыске.
– Я погиб.
– Прекрасная реплика для водевиля.
– Ах, Сатана, оставь. Я потерял свой талисман, но я помню твои уроки, может быть, даже лучше, чем ты думаешь: я не забыл, как от тебя избавилась Эжени.
– Ах, черт! Ты напомнил мне о ней.
– А что с ней стало?
– Да ничего особенного. Адвокат что ни день молит Бога за ее драгоценное здоровье, а Эрнестина ежедневно просит меня о смерти собственной матери.
– Несчастная мать!
– Хе, хе, хе! – самодовольно зафырчал Дьявол. – Как видишь, я неплохо держу свое слово.
– Только не по отношению ко мне.
– В самом деле? Разве я не поднял тебя чуть ли не со смертного ложа, не вернул тебе бодрость духа и доброе здравие?
– Ага! Чтобы загнать в еще более невыносимое положение.
– Из которого я еще могу помочь тебе выбраться.
– Каким же образом?
– Это мое дело.
– Я имел в виду, за какую цену?
– А вот это другой разговор. Мы договорились, что я вытяну тебя из постели при условии, что ты женишься в течение двух лет или отдашь мне десять лет твоей жизни. У меня есть новое предложение.
– Да ну? Сдается, трудно придумать что-либо более выгодное для тебя, чем мое нынешнее положение. Ведь на галерах мне никак не светит жениться, и ты спокойненько приберешь те же самые десять лет.
– Как знать, хозяин, как знать. Возможно, ты еще пригодишься мне в течение этих двух лет.
– Ну, и что новенького ты мне предложишь?
– Прошло два месяца с момента заключения нашего договора; таким образом, у тебя осталось двадцать два месяца на поиски жены. Отдай мне двадцать из них, и я освобожу тебя от всех условий, даже от женитьбы.
– Ага! Значит, ты точно знаешь, что меня не осудят.
– Возможно. Хочешь испытать судьбу? Что ж, удачи. Прощай, хозяин.
– Погоди, погоди, – остановил Дьявола Луицци.
– Поторопись же, хозяин. Так вот, сегодня у нас двадцать шестое июля тысяча восемьсот тридцатого года; таким образом, двадцать шестого февраля тысяча восемьсот тридцать второго года я освобождаю тебя, причем возвращаю и состояние, и добрую репутацию, которые ты так бездарно растерял.
– Опять ведь обманешь.
– Тогда я покажу тебе кое-что.
Не успел Дьявол произнести последнюю фразу, как дверь с лязгом распахнулась и в камеру вошли трое людей: судья, его секретарь и…
В третьем Арман с ужасом узнал того самого доктора Кростенкупа, который с помощью ученейшего труда о чудесном исцелении барона де Луицци добился назначения на пост главного тюремного врача. Судья говорил ему в этот момент:
– Вот, сударь, посмотрите, в состоянии ли арестованный выдержать допрос.
– Есть новости о потерпевшем?
– Рана серьезная, похожа на смертельную, так что, скорее всего, обвиняемый будет осужден. Нике очень любили в наших краях, у либералов он числился вожаком, а присяжные у нас – сплошь либералы, которые будут тем более суровы в отношении преступника, поскольку он из древнего дворянского рода; в общем, дело его гиблое. Правонаследники Нике подали гражданский иск по наущению господина Бадора, который взялся за это дело и, поверьте, перевернет и небо и землю, чтобы добиться наивысшей меры наказания. К тому же и прежняя деятельность убийцы не из тех, что вызывает снисхождение судей: еще до того, как его схватили на месте преступления, был выдан ордер на его арест за долги, а кроме того, он подозревается в мошенничестве.
– Вот злодей! Настоящий рецидивист.
– Пока еще нет.
– А что там за дело с мошенничеством?
– Еще в Париже он представил госпоже де Мариньон некоего маркиза де Бридели, прекрасно зная, что тот присвоил себе по подложным документам чужое имя. И поскольку лжемаркиз умудрился выманить у дамы весьма приличную сумму денег, после чего исчез в неизвестном направлении, есть предположение, что барон де Луицци – его сообщник.
– Барон де Луицци! – вскричал Кростенкуп, прервав таким образом мирное течение беседы, во время которой секретарь подготавливал все необходимое для ведения записей. – Так это Луицци! Старый знакомый.
– Да, вот он, перед вами.
– Но он же невменяем! Абсолютно сумасшедший, больной человек, поверьте мне как доктору! Я вылечил его после предыдущего приступа, но он ускользнул от меня и, естественно, заболел снова, тем более что смылся, не заплатив.
– Итак, – огорчился судья, – получается, что его бесполезно допрашивать…
– Абсолютно бесполезно, просто невозможно!
– Что ж, достаточно, – подытожил судья, – мы констатируем его невменяемость.
Луицци хотел было запротестовать, но смирился со знаком Дьявола, повелевающим молчать, и их оставили вдвоем.
– Теперь ты видишь единственный путь к спасению, барон. Признание твоей недееспособности избавит тебя от следствия и суда.
– Ты опять обманываешь, лукавый.
