Луицци и Анри в ужасе переглянулись, а затем стали растерянно озираться. Все вокруг было тихо и спокойно; доносились только все приближавшиеся голоса солдат. Возможно, Луицци и не отличался никогда особенной смелостью, но Анри-то считался храбрым рубакой; тем не менее от страха лица обоих молодых людей покрыла мертвенная белизна. Луицци хотел было что-то произнести, но губы его зря шевелились – голос застрял в мгновенно пересохшем горле, словно раздавленный неподъемным грузом; души обоих провалились в пятки, и они застыли, похолодев. Послышавшийся вдруг легкий шорох заставил их встать спиной друг к другу, будто они собирались защищаться от неведомого противника, который угрожал им с разных направлений. Они простояли в диком напряжении чуть ли не минуту, прежде чем сообразили, что этот шорох происходит от последних судорог бедняги Бруно, корчившегося в объятиях смерти. В общем порыве жалости они склонились над умирающим, чтобы, насколько это было возможно в их положении, облегчить его страдания, но одна и та же мысль об опасности заставила их приподняться и внимательно оглядеться по сторонам. Вокруг не замечалось никакого шевеления, но они еще теснее прижались друг к другу спинами. Вскоре страх, продержав их в оцепенении несколько минут, неожиданно разрядился криками и беспорядочными действиями. Луицци достал платок и, размахивая им над верхушками дрока, принялся звать пронзительно и перепуганно:
– Сюда! Сюда! На помощь!
Анри завторил ему надтреснутым голосом. Возбуждение, вызванное пережитым ужасом, овладело ими с еще более могущественной силой, чем предшествующее оцепенение, ибо они продолжали крутить над головами платками и вопить, даже когда уже находились в окружении солдат.
Луицци сбивчиво рассказал подошедшему капитану о последних печальных событиях. В это время солдаты вынесли из зарослей тело малыша Матье. Следы глубоко впившихся в шею несчастного подростка пальцев ясно свидетельствовали о причине его смерти.
Крики Луицци и Анри о помощи отвлекли большую часть солдат, разорвавших таким образом круг, который они медленно и методично сужали вокруг руин старого моста; вскоре пришлось признать, что шуаны, воспользовавшись беспорядком, который они спровоцировали жестоким двойным убийством, проскочили между рядами жандармов и исчезли за пределами поля; ни одного мятежника не удалось обнаружить ни в указанном ими логове, ни в ходе поспешно организованной погони.
Меж тем барону, отправившемуся за Каролиной к Жаку, выпала горькая участь известить несчастного крестьянина о смерти его отца и сына.
Мысли о счастливых новостях для Каролины отступали перед предстоявшей ему тяжкой обязанностью. С дрожью в душе он пустился в обратную дорогу к дому фермера, в то время как Анри, с которым он условился о встрече в Витре, остался с солдатами. Подойдя к загородкам перед хутором, он остановился на минуту в нерешительности. Никто не выходил из закрытого дома.
Он отбросил колебания и вошел; все домочадцы Жака собрались в первом просторном помещении. Глава семейства сидел возле очага; Марианна рыдала, уткнувшись в колени мужа; батраки и служанки сторонились по углам, со страхом глядя друг на друга; маленькие дети, плача, сгрудились вокруг отца и матери, а Каролина стояла возле них с горестным видом. При появлении барона Жак приподнялся:
– Мы все знаем, сударь.
– Откуда? – изумленно вскрикнул Луицци. – Кто успел вам рассказать?
– Один старый друг нашей семьи… Он проходил здесь… Его зовут Коротыш.
– Коротыш! Но ведь это он стрелял в вас ночью! Это ему Бертран указывал на вашего отца, как на будущую жертву, – я уверен в этом!
– Коротыш! – повторил Жак, грозно уставившись на отшатнувшуюся жену, казалось, уничтоженную его взглядом.
Ни слова не прозвучало в беззвучном диалоге мужа и жены. Жак, обливавшийся тяжелыми каплями пота, отер лоб тыльной стороной руки и обратился к Каролине в спокойном, не выражающем никаких чувств тоне:
– Сестра Анжелика, вы обрели своего суженого. Что ж, выходите за него, если это единственный ваш избранник. Больше вам здесь делать нечего. Прощайте.
– Но я не хотела бы оставлять вас в такой скорбный момент…
Жак больше ничего не сказал, но брови его недовольно нахмурились, и повелительным жестом он указал монахине на дверь. Вместе с Луицци она покинула крестьянский дом.
