Госпожа де Карен смотрела на нее с несказанным страхом. Я тоже хотела подойти, но Генриетта обернулась ко мне и сказала с дикой злобой:
„Что вам надо, сударыня? Чего вы хотите, матушка? Вы заперли меня и прокляли, я приняла ваше проклятие, я хочу остаться в моей тюрьме, мне хорошо здесь с моим ребенком, я не хочу больше выйти отсюда“.
Пока она говорила, госпожа де Карен смотрела на нее со все возрастающим ужасом, ее охватила нервная дрожь, лицо тоже приобрело потерянное выражение, и она, прижав руку ко лбу, проговорила сквозь страшные рыдания:
„О-о! Они добились своего, Господи, она безумна, а я… а я…“
Еще несколько раз она пробормотала эти слова и, потеряв сознание, упала у моих ног.
Генриетта, которая еще накануне, казалось, была так привязана к ней, холодно смотрела, как та бьется на земле в жутких судорогах. Другие женщины, прибежавшие на крики, унесли госпожу де Карен, а затем захотели забрать маленькую нищенку у безумной, которая по-прежнему держала ее в объятиях. Тогда девочка крикнула мне:
„Сударыня! Сударыня! Защитите меня, это моя мама, мама, я узнала ее!“
Я почувствовала себя совершенно уничтоженной. Однако никто не хотел прислушиваться ни к мольбам ребенка, ни к брани матери. Но, к счастью, прибежал доктор, он приказал оставить их вдвоем и, убедив Генриетту, что никто не отнимет у нее ребенка, сам проводил ее в камеру. Я объяснила ему, почему я заинтересована в девочке, и просила его дать мне знать о том, что произойдет между ней и Генриеттой.
„Сударыня, – заверил он меня, – возможно, мне удастся наконец пролить свет на тайну, которую я пытаюсь разгадать уже много лет, и потому мне нужен такой, как вы, свидетель. Пойдемте“.
Мы последовали за сумасшедшей, которая уже вошла в свою камеру, она посадила девочку себе на колени, как будто та была еще маленькой, она качала ее и напевала ей колыбельную. Внезапно она оборвала песню и сказала девочке:
„Запомни хорошенько, моя крошка, запомни хорошенько: если ты когда-нибудь выйдешь из этой могилы, ты скажешь, что ты дочь Генриетты Бюре, а твоего отца зовут…“
„Леон Ланнуа“, – ответила девочка.
Врач содрогнулся и сжал мне руку, как будто призывал слушать внимательно.
„Леон Ланнуа! Запомните это имя“, – попросил он меня.
Мать продолжала:
„А как зовут нашего мучителя, ты помнишь?“
Девочка задумалась, как будто ища в памяти его имя, затем ответила:
„Да, да, его зовут капитан Феликс Ридер“.
Врач испустил глухое изумленное восклицание, тогда как я слушала, ничего не понимая.
„Ты знаешь имя твоей тети, не правда ли, тети, на которую я так надеялась?“
„Да, мама, Ортанс Бюре, жена моего дяди, Луи Бюре. И еще я вспомнила, – добавила она медленно, как будто воспоминания одно за другим возвращались к ней, – я вспомнила Жан-Пьера, которого вы пошли навестить, когда он болел, и как в первый раз встретили моего отца. Я все вспомнила, мама, теперь я все вспомнила“.
„И все было правдой“, – прошептал врач.
Безумная продолжала:
„Хорошо, моя милая, очень хорошо: всмотрись как следует в Феликса, всмотрись в своего палача, когда он войдет, запомни его, чтобы узнать, если когда-нибудь ты его встретишь. Я положу тебя в колыбельку, чтобы он не видел, как ты рассматриваешь его“.
В этот момент девочка в первый раз удивилась словам матери, но врач подошел к ней и тихо попросил:
„Делайте все, что она захочет, дитя мое, я скоро вернусь вместе с вашей покровительницей“.
Незаметно от безумной Генриетты он достал тетрадь, спрятанную в углу камеры, и передал мне ее со словами:
„Прочтите это, сударыня, я знаю, вы женщина высокообразованная, вы скажете мне, что я должен думать об этой странной встрече“.
Я прочитала рукопись и высылаю вам ее, чтобы вы, поскольку вы на свободе, смогли посоветоваться с какими-нибудь юристами по этому делу».
Эта рукопись была почти точным повторением той, что мы привели в первом томе нашей книги. Письмо же продолжалось так:
«Я закончила чтение тетради и мысленно сравнила смутные воспоминания маленькой нищенки с рассказом несчастной Генриетты, слово за словом я восстанавливала в памяти ту сцену, когда девочка в присутствии матери назвала все имена, которые, по ее собственным словам, давно забыла и которые я узнала из рукописи Генриетты. Мне стало страшно, и в это время вошел доктор.
„Итак! – сказал он. – Вы прочитали, не так ли?“
„Да, – ответила я, – и женщина, которая написала это, – не сумасшедшая“.
„Отныне это не так, – вздохнул доктор, – она исчерпала в горе и надежде все мужество, которым наделил ее Господь, и не перенесла радости и исполнения мечты, которая поддерживала ее“.
„Как? Она сошла с ума! – воскликнула я. – Теперь, когда она должна быть счастлива! Теперь, когда она всем смогла бы доказать, что никогда не была сумасшедшей!“
„Слишком много горя, не так ли?“ – Казалось, доктор не меньше меня удручен ужасными событиями.
„А как же, – внезапно я вспомнила о другой несчастной, – госпожа де Карен?“
