Я получил Ваше письмо, Каролина. Да, Вы чисты перед Богом, Вы, проявившая милосердие к безумцу! Однако Вы страдаете; разве ангелы тоже плачут? О! Неужели Вы, обладая способностью одним словом перечеркнуть отчаяние души моей и успокоить ее, неужели Вы безутешны? Не знаю, отчего Ваши муки, Каролина; но если в чьей-то власти, кроме Вас самих, прекратить их, то знайте, что есть у Вас один друг, который дышит только Вами и будет жить дальше лишь ради Вас. Простите меня за сумасбродное предположение, но если обет, который Вы должны вскоре произнести, продиктован тиранией опекуна или же кого-либо из Ваших наставниц, то будьте уверены: одно Ваше слово — и я сумею освободить Вас! Возможно, я заблуждаюсь, но мне кажется, что такая грация и красота не имеет права добровольно обречь себя на погребение в скиту. Только полная безысходность или угрызения совести могут заставить человека уйти навечно в обитель мрака; а если добродетель и находит там убежище, то не раскрывается во всем своем блеске, не достигая основного земного предназначения — своим примером воодушевлять слабых и наставлять на путь истинный заблудших{357}. Неужели существо, сумевшее зажечь своей красотой столь пылкую страсть к его праведному сердцу, существо, которому небо обязано великим счастьем за всю ту радость, что оно может принести другим, неужели это существо должно жить в удалении от всех, включая меня, в равнодушии ко всем, в том числе и ко мне? Нет, это невозможно! Должно быть, есть какая-то темная сила, которую Вы не смеете оттолкнуть, заставляющая Вас пойти на столь ужасное самозаклание. О! Я все разузнаю, и если это так, если я не ошибаюсь, то горе тем, кто дерзнул на насилие над Вами! Мне известно, в чьих руках Ваша судьба! Я непременно повидаю этого Вашего опекуна и допрошу его с пристрастием! О! Теперь мое сердце разрывает не собственная печаль, а Ваша; Вы страдаете, Вы написали мне об этом, и, значит, я имею право… право взять Вас под защиту, а может, и спасти Вас… Теперь в жизни моей есть цель; я счастлив, я горд! Вы можете рассчитывать на меня.
«Ну и ну! — хмыкнул про себя Луицци, дочитав эти строчки. — Экий шустряк выискался! Прямо в дрожь бросает, когда подумаешь, что ответила ему моя бедная сестренка. Боюсь, она из тех схимниц, настолько проникнутых любовью к Богу, что никак не могут не запылать от первой же искорки мужской любви!»
В этих размышлениях Луицци пробежал глазами постскриптум Анри, которому он не придал никакого значения:
«В этом же конверте вы найдете письмо госпожи Жели, предназначенное ее дочери. Я переправляю его через Вас, дабы оно миновало излишне придирчивые очи настоятельницы».
Луицци перешел к ответу Каролины.
