Дочитав до конца, Луицци едва не расхохотался{355}. Письмо показалось ему безобразно глупым — до смешного. Этот малый, не успев приступить к делу, говорит об уходе в мир иной как о единственном прибежище, словно речь идет о раскрытии зонтика в случае дождя; юноша показался ему, скажем так, жалким обольстителем, если только не по-настоящему влюбленным — ибо наш барон знал, что ничто не делает человека столь сентиментально выспренним и склонным к пустым фантазиям, как истинная страсть; но затем он подумал, что если соблазнителю удается язык истинной страсти, пусть даже в слегка утрированном виде, то, во всяком случае, в искусности ему никак не откажешь. Он припомнил также, что письмо предназначено не светской женщине, которой обещание поклонника покончить с собой из несчастной любви к ней говорит лишь о его добром здравии, а юной и неискушенной затворнице, ничем не защищенной от пошлого вранья, и, судя по ее же давешнему рассказу, обладающей легко возбудимым воображением. Он взялся за второе письмо, но вовремя спохватился, что забыл прочитать постскриптум из первого, всего в несколько строчек:
«Я совершенно уверен в монастырском садовнике; он передаст мне все то, что Вы сочтете нужным ему доверить».
Прочитав эту фразу, барон промурлыкал про себя «Всегда я — баловень у дам…» из «Визитандинок»{356} и, тяжко вздохнув при мысли о том, что ему предстояло узнать дальше, взялся за следующие письма, продолжая уже встревоженно нашептывать ту же арию: «Ах, увольте, избавьте меня от всего остального!»
За что же мне презирать Вас, сударь? Я не имею права считать греховным чувство, которое в миру ведет к законным узам; и если у Вас вырвались слова о любви несмотря на мое положение, то, видимо, только потому, что Вам не разъяснили как следует, что я отреклась от каких бы то ни было целей и надежд на этом свете, кроме как посвятить себя без остатка служению Господу. Итак, я Вас прощаю, и если этого прощения будет недостаточно для того, чтобы Вы обрели силы жить дальше, то знайте, что не только в миру обитают страдания, и в монастырском безмолвии таятся куда как более жестокие муки.
