Сударыня, умоляю, прочитайте это письмо — оно написано уже не безумцем, опьяненным мгновением радости и надежды куда больше, чем отчаянием, а просто честным человеком, который имеет право на оправдание. Соблаговолите же его выслушать. Я неплохо знаком с обстоятельствами Вашей жизни; знаю, что у Вас нет ни родных, ни друзей, и Вам не от кого ждать совета или покровительства. При всем том, если бы Вы попали в монастырь в возрасте, достаточном для объективной оценки внешнего мира, то я скорее всего решил бы, что Вы ищете там избавления от одиночества, с которым не пожелали бороться по-другому. Но, раз вы с самого детства воспитывались людьми, прямо заинтересованными в том, чтобы вынудить Вас принять решение, отдающее им Ваше состояние, то вполне мог предположить, что Вас запутали или запугали, что угрозами, обманом, а то и силой Вам внушают мысль о необходимости шага, абсолютно, как я теперь знаю, добровольного. Подобное подозрение весьма позволительно, если учитывать Ваше одиночество; вокруг столько семей, которые никакой силой не могут вырвать своих чад из плена обязательств, принятых ими под властью искусно внушенных идей, столько плачущих матерей, которые не способны смягчить лютую прожорливость лицемерок в рясах, замутивших головы наивным воспитанницам и противопоставляющих материнскому горю пресловутое призвание, существующее на самом деле только в затуманенном сознании несчастных детей, попавших во власть святош. Я вполне имел право заподозрить в отношении Вас то, что верно для многих других. Именно так я и подумал, когда Вы признались, что монастырское безмолвие таит жестокие страдания. Я неправильно понял Вашу мысль — пусть это послужит моим извинением. Вы счастливы — вот все, что мне нужно, большего я не желаю. Я, правда, не могу понять такого счастья, уж простите меня великодушно. Мысли о мирских радостях столь далеки от владеющих Вашим сознанием идей, что Вы тем более не поймете меня, если я попробую рассказать о том, что Вас ожидает на другом пути. Каролина, у Вас нет матери, нет родных; но женщина, которая дает любимому священный титул мужа, обретает в его лице и мать и семью. Ее жизнь сладка от счастливой атмосферы нежности и теплоты приютившего ее дома, а будущее светло в ожидании того дня, когда маленькое существо потребует от нее святой материнской любви и вернет безмятежную любовь детства. Она полюбит и будет любима. В этих словах заключено все счастье, ниспосланное Богом людям. Я не говорю о любви Вашего избранника, каким безграничным обожанием он ответит Вам за данное ему счастье; Вы вряд ли сможете понять, Каролина, если я скажу, с какой гордостью он будет всем указывать на Вас со словами: «Она — самая красивая, самая достойная, самая целомудренная!» Еще меньше вы поймете, если я скажу, какое упоительное очарование таится в союзе двух сердец, живущих друг другом, объединивших две жизни в одну, в улыбках, адресованных друг другу, в общей радости от всего и везде: на шумном празднике, где они вместе предаются светским развлечениям, на тихой прогулке в лесу, где они мечтательно прислушиваются к пению птиц, или же на блестящем спектакле, где все завидуют их легкомысленно-веселому счастью, или когда, взявшись за руки, они возвращаются домой, доверительно перешептываясь о своих кротких чаяниях на прекрасное будущее и сиюминутных впечатлениях, или когда они остаются возле домашнего очага в кругу семьи и любящих друзей. Их счастье выглядит легковесным в окружении серьезных привязанностей, их преданность кажется великой тайной, ибо только они знают, насколько велика их любовь. Ах! Сколько во всем этом невыразимого блаженства, против воли переполняющего сердце! Но, чтобы осмелиться мечтать о нем, чтобы обрести в нем надежду, утишающую боль, нужно пройти через любовь и страдания; а вы не любите и в то же время счастливы; нужно почувствовать себя проклятым, завидующим счастью ангелов, а вы и так словно на небесах; нужно быть мною, но не Вами. Прощайте же, Каролина, прощайте. Вы не услышите больше обо мне. Господь, видимо, только затем посылает ангелов на землю, чтобы сеять отчаяние и смерть!
